WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:   || 2 | 3 |

«1973 года, подготовленной для Политиздата. Рецензенты 1973 г: Э.А. Араб-Оглы и Е.Т. Фаддеев. Печатается по решению и при поддержке гуманитарного факультета ПГТУ (декан – проф. В.Н. С ...»

-- [ Страница 1 ] --

ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Гуманитарный факультет

З.И. Файнбург

ПРЕДВИДЕНИЕ

ПРОТИВ ПРОРОЧЕСТВ

Современная утопия

в облике научной фантастики

Пермь 2007

УДК 82.9+001.5

Ф 17

Файнбург З.И. Предвидение против пророчеств: Современная утопия в облике научной фантастики / Мемориальное

издание под общей редакцией проф. Г.З. Файнбурга. – Перм. гос .

техн. ун-т. – Пермь, 2007. – 280 с .

Настоящая мемориальная публикация некогда готовой к печати, поставленной в план издательства, собравшей заказов больше объявленного тиража в 50 тыс. экз., но так и не увидевшей свет по идеологическим мотивам рукописи выдающегося советского ученого обществоведа, кандидата экономических и доктора философских наук, профессора Захара Ильича Файнбурга (24.01.1922 – 10.09.1990) приурочена к 85-летию со дня его рождения .

Всесторонне исследуя современное общество, эпоху, в которую жил, Захар Ильич искал историческое место этого общества в общем процессе развития человечества от индивидуалистических обществ к коллективистскому, стремился определить объективные пути дальнейшего развития нашего общества и выработать научные методы управления им .

Он глубоко отрицал сложившую практику «проб и ошибок», волюнтаристских решений и необоснованных пророчеств, противопоставляя им научное предвидение .



Одним из первых он разглядел в современной социальной фантастике форму размышлений общества о самом себе, своеобразный метод построения моделей будущего и много писал на тему «человек и будущее» .

Идеи и концепция этой книги, написанной 34 года назад, не потеряли своей актуальности для нашего находящегося в динамике непрерывных перемен общества .

Книга эта обращена к широкому кругу читателей, и к тем, кто задумывается о путях достижения лучшего будущего, и к тем, кто просто любит читать добротные научнофантастические произведения и обсуждать прочитанное .

Книга носит проблемный характер и предназначена для научных работников, преподавателей и студентов гуманитарных дисциплин, всех заинтересованных читателей и любителей социальной фантастики .

Публикуется по рукописи 1973 года, подготовленной для Политиздата .

Рецензенты 1973 г: Э.А. Араб-Оглы и Е.Т. Фаддеев .

Печатается по решению и при поддержке гуманитарного факультета ПГТУ (декан – проф. В.Н. Стегний) .

ISBN 978-5-8815-629-X © Файнбург Г.З., 2007 © Пермский государственный технический университет, 2007 Захар Ильич ФАЙНБУРГ (14 декабря 1971 г.) В работе над этой книгой моими добрыми феями были продавщицы книжных магазинов и сотрудницы библиотек:

сей труд им и посвящает с глубокой признательностью автор .

Итак, втебе, душа моя, измеряю я вре мена... и когда измеряю их, то измеряю не самые предметы, которые проходят и прошли уже безвозвратно, а те впе чатления, которые они произвели на тебя.. .

«Творения блаженного Августина»

...Каждый шаг был предусмотрен... Они смотрели в будущее и предвидели все, что должно случиться. Их планы в лю бой момент опережали события .

Клиффорд Саймак

–  –  –

Популярная сейчас фраза об извечном интересе человечества к своему будущему по существу при более внимательном подходе оказывается не совсем верной: достаточно долго человечество попросту не представляло себе отчетливо необратимость исторического времени, не представляло отчетливо его деления на прошлое, настоящее и будущее.. .



Знание поступательного хода истории много моложе скажем, например, огнестрельного оружия или изготовления бумаги... Наши современные суждения о нем кажутся нам абсолютно естественными и потому – извечными. Мы в нашей повседневной жизни настолько срослись с ними, что фактически не улавливаем, не понимаем их историчности, их потаенного мировоззренческого и идеологического смысла. А смысл этот далеко не столь прост и далеко не однозначен .

Представления о будущем фактически – одно из острейших орудия в современной идеологической борьбе. Поэтому научное знание этого оружия, его теоретический анализ необходимы .

Фактически извечной мечтой человека было не само по себе будущее, а жизнь, лучшая, чем та, в которой он реально жил. Стремление к лучшей жизни, к «обществу благоденствия» двигало вперед человечество еще тогда, когда далеко не очевидным был тот сейчас тривиальный факт, что лучший мир может располагаться только в будущем, что, только перемещаясь вперед по исторической оси времени, можно совершенствовать человеческое существование .

Проблема лучшей жизни – не из тех, которые можно было бы отложить на завтра или на послезавтра. Идея лучшей жизни неотступно сопровождает задумавшегося о ней, она дремлет – или бушует – в каждом из нас, и такой же она была и для каждого из наших предков .

Менялось представление о лучшей жизни, менялись средства, которыми ее надеялись достичь, но само стремление к ней жило и неистребимо живет в человечестве. Это – не прихоть и не каприз. Это – проявление неотъемлемых свойств человека как существа, действующего и мыслящего, существа, способного к труду, сознанию, творчеству .

Далеко не сразу представления о лучшей жизни обрели форму научного предвидения.

Очень долго они были только пророчествами:

страстным желанием, воплотившимся одновременно в призыв и эмоциональное предвосхищение лучшего. Деление умозаключений о лучшей жизни на предвидения и пророчества отражает наше сегодняшнее понимание проблемы будущего. Для одних приемлемой формой понимания являются постулаты строгой науки, позволяющей заглянуть в будущее, другие не могут понять внутренней логики движения к будущему: будущее кажется им иррациональным, лишенным смысла или представляемым такими внутренними законами, которые недоступны нашему пониманию. Поэтому они боятся этого будущего, не могут преодолеть барьер своих классовых эгоистических интересов, чтобы не только понимать будущее, но и управлять им, и потому пророчествуют, стремясь силой своего желания, силой своего убеждения и действия это будущее предотвратить или изменить. Для них проблема будущего сводится прежде всего к необходимости сохранить себя самих в сегодняшнем качестве .

Единство и противоположность двух способов провидеть будущее – пророчества и предвидения – отражает в своеобразной форме диалектическую взаимосвязь прошлого, настоящего и будущего, извечную борьбу нового со старым .



В настоящее время противоположность пророчеств и предвидений отражает в известной мере и идеологическую борьбу двух антагонистических классов: буржуазии и рабочего класса. Один класс стремится в будущем увековечить прошлое, другой – воздвигнуть новое, более справедливое общественное устройство. Связь и противоборство предвидения и пророчества не сводится только к идеологической борьбе двух главных классов современного мира, однако, именно этот классовый контекст их противоборства, использование их противоборства в идеологических системах и борьбе идеологий наиболее существенен, наиболее важен для нашего времени .

Фронт суждений о будущем необыкновенно широк: от чисто деловых и чисто коммерческих прогнозов до необузданной фантазии романов и поэм. Наверное, попросту невозможно охватить в одной книге все это многообразие. И поэтому мы ограничили себя самым трудным для анализа участком этого фронта, где истинные помыслы скрыты под поверхностью острых сюжетных поворотов, ярких образных картин грядущих катастроф и открытий, машин времени и фотонных ракет, воображаемых находок и гипотетических потерь – областью так называемой литературной утопии, областью современной научной фантастики.. .

Социальная утопия – это, прежде всего, определенная система идей об обществе и его развитии. Любая форма выражения общественного знания (и незнания тоже) может послужить сосудом, вмещающим в себя, кроме всего прочего, и элементы социальной утопии .

Это может быть философский трактат, прогностическое предположение, проект здания, картина художника, литературное произведение.. .

В самой художественной литературе социальная утопия воплощается совсем не только в фантастические сюжеты. Иной раз традиционнореалистическое по внешней форме произведение оказывается по своему истинному содержанию гораздо более утопичным, чем самая отчаянная научная фантастика .

До сих пор многие литературоведы третируют научную фантастику как явление в художественном творчестве второстепенное, как художественно неполноценный метод творчества и т.п. То, что такая позиция – не более, чем слепота или снобизм, уже сказано в последнее время во многих полемических статьях. Повторять здесь филиппики в их адрес нет нужды .

Но даже если бы литературоведы – недруги фантастики (и просто не замечающие ее) оказались правы, то и тогда выбор наш не изменился бы. Литературные достоинства того или иного произведения и даже жанра в целом (хотя, по существу говоря, строить иерархию жанров по их художественным достоинствам, по меньшей мере, наивно для исследователя) не могут иметь существенного значения для социологического анализа: объектом такого анализа служат прежде всего сами идеи и содержание художественного произведения, а уже потом его форма. Нас тоже интересуют прежде всего и главным образом идеи. Этим, соответственно, предопределен подбор литературных произведений, явившихся непосредственным предметом исследования. Некоторые из них относятся к лучшим образцам научной фантастики, некоторые – достаточно беспомощны в литературном отношении, однако, и в тех, и в других есть идеи, которые служат знамением своего времени, отражают самые сокровенные мысли своих современников: их мечты о лучшей жизни, их осуждение того образа жизни, который казался им неприемлемым.. .

***...Книга эта рождалась долго. Детское увлечение Джеком Лондоном, Жюлем Верном, Гербертом Уэллсом, Александром Беляевым постепенно переросло в профессиональный интерес социолога к одному из самых интересных и сложных проявлений стремления человека понять и оценить свою собственную общественную жизнь, свое назначение, свои судьбы. Рецензии на книги Станислава Лема, публиковавшиеся в 60-х гг. в журнале «Новый мир», журнальные и газетные статьи, выступления в дискуссиях и обсуждениях, беседы и споры с писателями – фантастами и теоретиками этого жанра постепенно подготовили эту книгу. В какой-то мере она подводит итог многолетней работе и многолетним размышлениям .

Книга эта необходимо обращена к широкому кругу читателей, ибо научная фантастика (наряду с детективом и мемуарно-документальной литературой) относится сейчас к числу наиболее популярных и читаемых жанров. Читательский интерес к фантастике рос много быстрее, чем росли ее тиражи. Попытка объяснить это явление, помочь массовому читателю современной научной фантастики заглянуть в «механику идей» своего предмета увлечения – таковы дополнительные задачи этой книги. В ней мы постарались изложить строгие и точные идеи социальной науки в предельно возможной простой и доступной форме .

В качестве материала для исследования и для иллюстрации мы все время старались ограничиваться теми произведениями литературной утопии (научной фантастики), которые или написаны на русском языке или переведены на русский язык. Нам хотелось, чтобы читатель сам мог проверить на «первичном материале» наши соображения .

Только в самых крайних случаях мы ссылаемся на произведения, пока еще на русский язык не переведенные .

В этой книге много положений, которые иначе как дискуссионными названы быть не могут, и это закономерно. Во-первых, сама проблема исследована пока весьма недостаточно, а, во-вторых, новое знание может быть найдено только в поиске, в дискуссии, в столкновении мнений .

В работе над этой книгой автору помогали – в той или иной форме – очень многие: как знакомые лично, так и никогда не видевшие автора в глаза. Всем им автор весьма и весьма благодарен. Особую благодарность нам хотелось бы выразить тому кругу коллег, в беседах и дискуссиях с которыми непосредственно оттачивались идеи этой книги: Э.А. Араб-Оглы, И.В. Бестужеву-Ладе, А.Г. Громовой, Ю.А. Леваде, Ст. Лему, А.И. Миреру, Н.Ф. Наумовой, Н.В. Новикову, Р.И. Нудельману, А.Н. и Б.Н. Стругацким. Много помог автору и коллектив кафедры научного коммунизма и лаборатории социологии Пермского политехнического института1 .

Ныне кафедра социологии и политологии и лаборатория социологии Пермского государственного технического университета .

Глава I

СОВРЕМЕННОСТЬ И УТОПИЯ

–  –  –

...Нет ничего более сложного, чем самые простые вещи... Этот парадокс в наше время, пожалуй, становится уже банальностью. Нет простых людей – каждый человек сложен по своему; нет простых вещей – есть вещи, к которым мы привыкли и лишь поэтому они кажутся нам простыми. К числу таких привычных и с первого взгляда кажущихся простыми явлений можно в полной мере отнести утопию. Слово это широко употребляется в качестве существительного, от него образовалось прилагательное «утопический», и нет такой социальной проблемы, где бы нет-нет, да и не мелькнуло бы: «утопия», «утопическое».. .

Вместе с тем, определения, которые Неосуществимое дают слову «утопия» в словарях и спраили пока вочниках, очень часто оставляют читателя неосуществляемое?

в некоторой растерянности: после прочтения такого определения суть дела порой не только не проясняется, но становится еще более загадочной .

В большинстве таких определений на первое место выдвинута несбыточность как основное свойство утопии, определяющее самое главное в ней .

В «Философском словаре» (Изд-во политической литературы, М., 1963, под ред. М.М. Розенталя и П.Ф. Юдина) статьи «Утопия» нет вовсе. Она «заменена» статьей «Утопический социализм» (с. 467), хотя утопии по своему содержанию отнюдь не сводятся и никогда не сводились только к идее социализма. В тексте статьи сам термин «утопия» определяется только как «...обозначение идеального общества» .

Причем относительно его применения сказано следующее: «...В дальнейшем стал применяться при характеристике вымышленных, а главное – неосуществимых общественных порядков» (там же). Но тогда возникает вопрос (не забудем, что в целом речь идет об утопическом социализме), что же авторы «Словаря» относят к «вымышленным» и «неосуществимым» общественным порядкам, например, у Ш. Фурье или Н.Г. Чернышевского? Социализм? Но он уже победил в целом ряде стран. Его конкретные формы в описаниях тех же утопистов? Но в самом существенном основные из этих форм тоже практически уже реализованы.. .

Во 2-ом издании этого же «Философского словаря» (1968 г.) статья «Утопический социализм» повторена без каких-либо изменений. В 3-ем издании (1972 г.) внесены незначительные, чисто стилистические поправки. Основное определение: «вымышленные, неосуществимые общественные порядки» (с. 426) – остается тем же .

Недалеко от этих формулировок отстоят формулировки «Словаря иностранных слов» (Изд-во «Советская энциклопедия», М., 1964;

с. 666-667). В определении слов «утопизм», «утопический», «утопия»

акцент сделан именно и прежде всего опять-таки на «...несбыточность, неосуществимость...» .

Авторы статьи «Утопия» в «Кратком политическом словаре»

(Изд. 3-е, доп. и перераб., Политиздат, М., 1971; с. 259) смещают акценты в определениях. Вместо «несбыточности» появляются «...фантазия, вымысел, мечта». Однако, и здесь реальные основания и социальные роли утопии остаются в тени .

Даже в лучших определениях понятия утопии (в статьях, посвященных термину «утопический социализм» «Краткого словаря по философии» под ред. И.В. Блауберга, П.В. Копнина, И.К. Пантина (изд. 2-ое, Политиздат, М., 1970; с. 332-334) и «Политэкономического словаря» под ред. Е.Ф. Борисова, В.А. Жамина, М.Ф. Макаровой (изд. 2-ое, Политиздат, М., 1972; с. 321-323)), – когда речь идет о Т. Море и Т. Кампанелле, упор неожиданно опять сделан на «несбыточные фантазии», «создания воображения» и т.п. В остальном здесь даны более полные и более обоснованные характеристики и утопии и утопического социализма .

В определении понятия утопии во вводной статье к сборнику утопических романов XVI-XVII вв.2 Л. Воробьев вновь акцентирует именно несбыточность и неосуществимость в понятии утопии, ссылаВоробьев Л. Утопии и действительность. Вступительная статья к книге «Утопический роман XVI-XVII веков». Изд. «Художественная литература», М., 1971 .

ясь при этом на статью В.И. Ленина «Две утопии».3 Однако ссылка в такой форме, как она содержится в статье Л. Воробьева, не может быть признана достаточной. Для этого необходим более полный анализ употребления В.И. Лениным понятия утопии (в том числе и в содержании самой статьи «Две утопии»).4 Неосуществимость – далеко не единственное и далеко не всегда главное качество утопии. Конкретная утопия оказывается неосуществимой во всех смыслах и аспектах только при очень определенных и конкретных обстоятельствах: прежде всего тогда, когда это – попытка повернуть историю вспять, когда это – утопия уходящего класса, утопия сохранения социальных явлений, уже обреченных историей на неизбежную гибель. Утопии же социалистического направления (в том числе и утопии Мора и Кампанеллы) выражают назревшую историческую потребность в изменении общественного строя. И в этом отношении они – гениальные предвидения, а не просто «бесплотные мечты» или «неосуществимые фантазии». В работе «Две утопии» В.И. Ленин, ссылаясь на Ф. Энгельса,5 именно под таким углом зрения рассматривает проблему осуществимости или неосуществимости утопических концепций:

«...Этот социализм был «ложен» в формально-экономическом смысле .

Этот социализм был «ложен», когда объявлял прибавочную стоимость несправедливостью с точки зрения законов обмена... Но утопический социализм был «прав» во всемирно-историческом смысле, ибо он был симптомом, выразителем, предшественником того класса, который, ПСС. Т. 22. С. 117 .

В той же статье, например, В.И. Ленин, характеризуя народническую утопию, на первый план ставит тот неоспоримый факт, что она – эта утопия – в превращенной форме отражает истинные революционные устремления крестьянства России. «...Утопия народников, – писал В.И. Ленин, – играет своеобразную историческую роль..., она является спутником и симптомом великого массового демократического подъема крестьянских масс» (Там же. С. 119. Подчеркнуто В.И. Лениным – З.Ф.) .

Характеризуя формирование взглядов Родбертуса (которого Ф. Энгельс квалифицирует как типичного утописта), Ф. Энгельс пишет: «...Инстинкт... оказался здесь значительно сильнее, чем его сила абстрактного мышления». Маркс и Родбертус. Предисловие к первому немецкому изданию работу К. Маркса «Нищета философии». К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч. Т. 21. С. 187 .

В этой же работе, но несколько ранее, Ф.

Энгельс высказывает мысль, являющуюся в известном смысле вообще ключевой к трактовке проблемы осуществимости утопий прогрессивных классов:

«...Но что неверно в формально-экономическом смысле, может быть верно во всемирноисторическом смысле. Если нравственное сознание массы объявляет какой-либо экономический факт несправедливым, как в свое время рабство или барщину, то это есть доказательство того, что этот факт сам пережил себя, что появились другие экономические факты, в силу которых он стал невыносимым и несохранимым. Позади формальной экономической неправды может быть, следовательно, скрыто истинное экономическое содержание». Там же. С. 184 .

порождаемый капитализмом, вырос теперь, к началу ХХ века, в массовую силу, способную положить конец капитализму...»6 Социалисты-утописты – от Мора до Чернышевского – конечно же ошибались насчет путей, ведущих к социализму, не могли дать научный анализ процесса его возникновения. Но описание самого социализма в их произведениях, несмотря на многочисленные частные неточности, домыслы, ошибки – гениальное предвидение, послужившее одним из источников марксизма. Из одних только определений «вымышленное» и «неосуществимое» невозможно понять, что в их работах могло послужить источником становления науки, исходным пунктом для последующего революционного переворота не только в социальном знании, но и в социальной жизни .

Очевидно, что приведенные выше определения утопии неполны, односторонни и фактически исключают исторический подход к анализу смысла понятия утопия. Эти определения не позволяют нам понять особенности современных утопических идей, не дают возможности установить какие-то зависимости между содержанием утопий и их формой, не дают оснований для анализа связей утопий с реальной жизнью, с научным подходом к жизни общества7 .

Предпосылки возникновения утоУтопическое сознание пии как особой формы отражения и выи утопия ражения человеческих общественных отношений, как способа выражения общественных и индивидуальных интересов надо искать в общих свойствах осознания человеком своей жизни, своих действий, своих общественных связей .

Человеческому сознанию свойственна такая характерная черта, как проективная способность. Поскольку свой исходный материал сознание черпает в человеческой практике, оно прежде всего направлено на осмысление условий и обстоятельств этой практики и на построение умозрительных моделей ее хода и ее конечных результатов. Широко ПСС. Т. 22. С. 120 .

«...Утопия не является чем-то «нереализуемым» или «неосуществимым». Она кажется неосуществимой только для представителей господствующей социальной группы, нереализуемой только в пределах данной ситуации, но это еще не означает, что утопия сама по себе есть область нереального или невозможного». (В.Н. Шестаков. Понятие утопии и современные концепции утопического. Журн. «Вопросы философии», 1972, № 8; с. 154). К сожалению, такого рода представления об утопии как о нереализуемом и т.п. попали и в нашу литературу .

известно высказывание К. Маркса об отличии архитектора от пчелы.8 Сегодня к этому нужно добавить, что и у пчелы есть программа действия: она заложена где-то в глубинах инстинкта, в генетическом коде. И хотя полного механизма реализации этой программы мы пока еще не знаем, можно сказать: человек, в отличие от пчелы, сам строит, варьирует и при этом в известной мере видит со стороны программу своего действия, возникающую в его сознании. А если «видит со стороны» (т.е., говоря языком науки, будучи субъектом действия, может воспринимать самого себя в качестве объекта этого действия), то может сам в свою программу сразу внести изменения, показавшиеся ему целесообразными по тем или иным причинам. Проект действия в сознании опережает само действие – такова общая особенность обеспечения успешности деятельности со стороны человеческой психики .

В каждом таком «проекте действия» всегда можно найти, выделить две главных стороны:

обоснованное каким-то образом (от веры какому-то авторитету до строгого эмпирического и теоретического научного исследования) знание об условиях действия, о том, как должно протекать это действие и т.п.;

проявление реальных интересов действующего персонажа (своих личных, групповых, классовых и т.п.), воплотившихся в постановку целей действия, в обосновании намерения действия и т.п .

В той или иной мере обе эти стороны всегда и во всех без исключения случаях присутствуют в «проекте действия». Одна сторона позволяет рассчитать свое действие с зависимости от условий и обстоятельств (и тем самым обеспечить успешность действия); другая – позволяет обеспечить мотив действия, обеспечить его оценку («хочу действовать», «не хочу, но вынужден» и т.п.) .

Ситуация с тем случаем, когда обе стороны «проекта действия»

уравновешены относительно друг друга, не вызывает особых сомнений (надо, правда, иметь в виду, что такая равновесность всегда конкретна:

«...Самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове... Человек не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет вместе с тем свою сознательную цель, которая как закон определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять свою волю» (К. Маркс. Капитал. Т. 1; Соч. Т .

23, с. 189) .

она существует в данных условиях, при данных обстоятельствах). А что будет, если выражение наших желаний, интересов, ценностей явно преобладает над объективным знанием об условиях и обстоятельствах действия? Если наше желание, наш интерес в действительности разойдется с практическими возможностями его осуществления (хотя бы нам и казалось обратное: что осуществить его все же можно)? А если мы не знаем достаточно точно и конкретно, каким путем мы смогли бы достичь удовлетворения своих желаний, своих интересов?



Вот в этих-то случаях и можно сказать, что налицо так называемое утопическое сознание (как свойство психики, свойство сознания, но еще не как свойство общественных отношений). В первом случае утопичность вызвана неясностью, объективно недостаточным обоснованием цели: она обоснована лишь нашим желанием, интересом, ценностной ориентацией, но это обоснование не согласовано или прямо противоречит реальным возможностям.9 Во втором случае утопичность вызвана неясностью средств, путей, ведущих к реализации выдвинутых целей (которые сами по себе могут быть вполне правомерны). Обычно эти две главных причины возникновения утопического сознания не отделимы друг от друга непреодолимой стеной, и к преобладающей причине в какой-то пропорции обязательно добавляется и другая .

Утопическое сознание надо отличать от просто ошибочного, искаженного, превратного представления об окружающем социальном мире. Утопическое сознание непосредственно, прямо направлено на изменение социальной реальности, на деятельное к ней отношение .

Не просто оценка окружающей действительности, не просто ее сохраУтопия носит характер преувеличения ценностного аспекта в определении классом, социальной группой, индивидом своего отношения к социальным процессам. Представление же о ценности ясно раскрывает ее связь с утопическим сознанием. «...Явление ценности возникает в условиях противоречия... между уже назревшей потребностью, возникшей необходимостью, поставленной задачей, открывающейся в близком или отдаленном будущем возможностью, с одной стороны, и наличной действительностью, которая в данный момент еще не позволяет сразу и целиком решить эти проблемы, – с другой.. .

...Ценность выполняет как бы роль посредника между предметом и человеком, который еще не раскрыл природу предмета во всем его богатстве. В этом отношении ценность может компенсировать недостаток знания общества или индивида, выступая как знак, символ скрытого пока содержания предмета» (О.Г.Дробницкий. Проблема ценности и марксистская философия. Журн. «Вопросы философии», 1966, № 7, с. 44) .

Противник О.Г. Дробницкого в отношении трактовки ценности и его оппонент в дискуссии О.М. Бакурадзе в том же номере журнала в этом аспекте трактовки ценности фактически не возражает О.Г. Дробницкому: «...Ценность не то, что есть, а то, что должно быть .

«Должное», если даже оно explicite не дано в суждении ценности, им всегда предполагается» (О.М. Бакурадзе. Истина и ценность. Там же. С. 47) .

нение, а именно и обязательно ее преобразование и изменение характерны для направленности утопического сознания. Или изменение собственной внешней среды для данного человека, группы, класса или их собственное изменение (поскольку они также являются составной частью социальной ситуации), т.е. активное поведение относительно окружающего мира является, в конечном счете, необходимой принадлежностью утопического сознания.10 Утопическое сознание – несравненно более «широкое», если так можно выразиться, социальное явление, чем социальная утопия .

По аналогии можно сказать, что они находятся примерно в том же соотношении, что и химические и биологические процессы: химические процессы образуют естественное и широкое основание для более узкой области биологических – более высоких по уровню – процессов .

И так же, как переход с химического уровня существования материи на биологический представляет собой качественный скачок, так и здесь переход с психологического уровня на собственно социальный – переход от утопического сознания к социальной утопии – представляет собой коренное изменение качества. Социальная утопия – идет ли речь об «утопии» отдельного человека, индивида по отношению к своей собственно индивидуальной жизни, или об утопии социального класса, группы – необходимо предполагает «наложение» утопического сознания на определенную ситуацию в обществе, на конкретноисторическое его состояние. Утопическое сознание предопределяет механизм формирования социальной утопии, конкретно-историческая ситуация в обществе – ее направленность, ее содержание .

Утопическому сознанию свойственно стремление, желание, чувство, интерес прямо выразить в какой-то логически стройной форме проповеди, программы практических действий, теории и т.п. Чувство и ценностная ориентация в системе утопического сознания маскируют недоказанность, незавершенность в аргументации под покровом якобы строгого логического вывода. Поскольку утопические цели Даже такая утопия, как идея бессмертия души в религиозной картине мира, ориентирует человека не просто на пассивное ожидание продолжения жизни в загробном царстве, а на активную подготовку к загробной жизни, на активный самоконтроль по отношению к поведению на этом свете. Ад и Рай загробной жизни выступают в роли прямых стимуляторов вполне определенной и достаточно осознанной формируемой линии поведения (речь тут, правда, идет о сугубо индивидуальных действиях каждого). И тут утопия прежде всего выступает как преобразовательная программа, формула активного отношения к жизни .

«перепрыгивают» через возможности хода истории, через отсутствие средств для реализации этих целей, утопическое сознание «перепрыгивает» через процедуру последовательного научного доказательства, через последовательно научную проверку существа своих целей и ценностей, придавая своим предположениям лишь видимость исследования, проверки, строгого доказательства. «Точкой опоры» для такого «перепрыгивания» через необходимость последовательной логической аргументации является какая-нибудь аксиома, принятая a priori (без аргументов, без проверки, без опыта и т .

п.). Аксиомой – положением, которое не просто принимается без доказательств, но и считается теми, кто им оперирует, по самой сути своей не нуждающимся в доказательствах, – в утопических суждениях могут выступать самые различные явления. Чаще всего они лежат в той области сознания, где глубже всего и чаще всего укореняются привычные, автоматически повторяющиеся штампы, стереотипы: в области этического, нравственного сознания, в области норм и правил человеческого общежития .

Идея справедливости, опирающаяся либо на божественные установления (как, например, у Т. Кампанеллы), либо на «естественные свойства» человека (многие утопические концепции конца XVIII – начала XIX века) чаще всего выступает такой своеобразной «точкой опоры»

для социальной утопии. В качестве такой «точки опоры» может выступать также и какое-либо иное общественное, жизненное «устроение», какой-либо иной элемент человеческого существования, принимаемый в качестве «безусловного», «естественного» (т.е. опять-таки принятый в ранге аксиомы). Наконец, в современных утопиях (особенно литературных, о которых мы в основном будем вести речь) в качестве «точки опоры» принимается какое-либо гипотетическое явление. Причем строго проверить такую гипотезу невозможно до поры и до времени.11 Без такого рода «точки опоры» – какой-либо аксиомы – утопическое сознание не может быть приведено в движение .

В силу своего ценностного характера утопия опирается на так называемые «слабые»

логические основания. «...Слабым основанием является такое, которое дает предсказание в виде догадки, т.е. без четкого определения интервалов характеристик и без определения (без знания) условий, могущих помешать наступлению предсказываемого события... Слабое основание отличается функциональным характером системы знания. Это означает, что та информация, которая ложится в основу предсказания, организуется в систему не по признаку соответствия действительности, а по чисто функциональному признаку – обеспечить выход мысли за пределы настоящего в будущее» (Е.С.Жариков. Проблема предсказания в науке. В сб.: Логика и методология в науке». М.: «Наука», 1967; с. 187-188) .

Нахождение исходного аксиоматического умозаключения представляет собой центральный пункт научного изучения той или иной конкретной утопии: найдите его и у вас будет ключ ко всей концепции .

Таков, вкратце, «механизм» действия самого по себе утопического сознания, когда оно творит социальную утопию. Но это – только «механизм». Содержание такого рода утопии (включая и конкретноисторическое понимание идеи справедливости, идеи «естественности»

какого-либо общественного устроения и т.п., являющихся логическим основанием утопии) придает та конкретная ситуация в обществе, в условиях которой и в недрах которой утопия рождается на свет .

В социальных отношениях утопия Утопия как идеология выступает в роли особого аспекта идеологии класса, социальной группы. Конечно, всякие внутренние членения идеологии (по принципу роли в осознании деятельности данного класса или группы) весьма условны: роли таких возможных частей очень тесно переплетены. Утопией можно назвать лишь само направление вектора осознания индивидом, группой, классом своего места в обществе. Так фактически понимает утопию К. Маннгейм12, считающий утопию просто выражением преобразовательных устремлений социального самосознания. (Охранительные, консервативные устремления К. Маннгейм называет идеологией, противопоставляя ей утопию.) Утопией как системой каких-то утверждений, как литературным явлением, в частности, в этом случае мы считаем такую теорию или такое произведение, общая направленность, главная идея которого ориентирована в будущее, поскольку предполагает изменение существующих социальных отношений .

Основной ошибкой К. Маннгейма является то, что он фактически отрицает возможность последовательно научного представления об общественных процессах, возможность научной программы социальных изменений, научного предвидения. Научный характер социального самосознания рабочего класса (включая и ориентированную в будущее программу социальных преобразований), остался непонятным для К. Маннгейма. Концепция утопии К. Маннгейма внеисторична, что и предрешает ее ошибки .

Для марксистско-ленинских представлений о том, что такое идеология,13 неприемлемо то противопоставление утопии и идеологии, которое дает К. Маннгейм. С точки зрения марксизма идеология есть самое широкое, полное, глобальное представление об окружающей социальной действительности (познания природы мы здесь не касаемся). Всякая идеология необходимо отражает в себе интересы, цели действия того или иного класса. В зависимости от места данного класса в истории и его роли в общественном развитии, идеология данного класса находится в том или ином отношении с наукой. Либо она во всей своей основе научна (идеология рабочего класса), либо только ее частные элементы правильно отражают в прямой или превращенной форме общественные процессы (идеология эксплуататорских классов, идеология рабов и крепостных). Всякая идеология содержит в себе тесно связанные, переплетающиеся (но все же поддающиеся различению в теоретическом анализе) «охранительную» сторону и «преобразовательную» сторону. Содержание этих сторон взаимообусловлено .

В системе идеологий эксплуататорских классов утопическая сторона приобретает особое развитие как в период их борьбы за господство, так и в период их упадка, их умирания. В период борьбы за господство такой класс сам считает и стремится выдать свои узкие классовые цели в качестве целей общечеловеческих, свои ограниченные устремления – как безграничное движение к общему благу. Такое понимание своей роли в социальном изменении и такое объяснение предстоящего всему обществу изменения и своей роли в нем по своему смыслу и есть утопия. Например, лозунг буржуазной революции 1789-1794 гг. во Франции: «Свобода, Равенство, Братство» носил типично утопический характер. В период умирания, упадка утопия возрождается, во-первых, как утопическое стремление показать, что у этого строя есть будущее (утопия здесь выступает в роли «охранительного» средства, поскольку создает иллюзию возможности позиСм.: K. Mannheim. Ideologie und Utopie. Bonn, 1929. Книга впоследствии неоднократно переиздавалась на многих европейских языках .

См., напр., весьма содержательную статью «Идеология» В.Келле и М.Ковальзона в «Философской энциклопедии». Т. 2. М.: «Сов. энцикл.», 1962. С. 229-233 .

тивных изменений в рамках данного строя, фактически уже себя исчерпавшего), во-вторых, как антиутопическая критика нового, идущего на смену данному строю (утопия (в форме антиутопии) здесь опять выступает в роли «охранительного» средства, но уже путем отрицания правомерности исторического развития) .

Социальная утопия для рабов и крепостных – эксплуатируемых классов добуржуазного общества – является единственной формой выражения их стремлений к уничтожению эксплуатации, единственно возможной формой выражения целей их революционной деятельности. Легенды о «добрых царях», о «царстве Божьем», о «Золотом веке», идея крестьянского «общинного социализма» – все это разновидности такого рода утопий. Здесь нет еще ни собственно социальных, ни теоретических предпосылок для возникновения научного знания об общественном развитии, о будущем общества .

Социальная утопия для рабочего класса – эксплуатируемого класса буржуазного общества – выступает как первая, неразвитая форма его идеологии: утопический социализм выступает как исторический предшественник научного социализма, как его закономерное предварение в процессе развития .

Мы видим, таким образом, что социальные предпосылки возникновения утопии как составной части идеологии того или иного класса весьма многообразны. Общей чертой здесь является то, что утопия есть превращенная форма отражения потребности в социальном изменении. В одних случаях утопия выражает позитивное отношение к этому назревающему изменению. В других – негативное. В одних случаях речь идет лишь о смутном предвосхищении еще только назревшего изменения. В других – об оценке конечных результатов уже совершающегося социального сдвига. Однако и в тех и в других случаях логическая формула отношения к назревшему социальному изменению, формула осознания процесса этого изменения не является научной, а лишь односторонне выражает классовый интерес, ценностное отношение к назревшему изменению, принятие или непринятие его (т.е. оценку его) данным классом в качестве цели социального действия. Здесь еще нет места строгому и объективному научному анализу процесса этого изменения, поскольку по тем или иным объективным историческим причинам оснований для последовательно научного анализа назревающего социального изменения нет, или эти основания пока еще существенно неполны .

Утопия, следовательно, – это особая, научно не обоснованная форма осознания и отражения потребности в социальных изменениях, а также оценка возможного характера этих изменений с позиций интересов данного класса, какой-либо социальной группы .

Основным методом, с помощью которого утопия приводит в стройную целостную систему свои идеи, является конструирование в воображении умозрительной модели измененного общественного строя, не существующего реально в момент создания утопии. Такой метод можно назвать фантастическим конструированием .

Характерной и обязательной чертой всякой утопии является неполнота знания о предмете своего суждения (каковы бы ни были причины этой неполноты – а они существенно различны), а потому утопия не в состоянии дать достаточно точное и строгое научное отображение как самой сути назревающих социальных сдвигов, так и средств их осуществления .

Утопия – особая форма неполного знания, которая свойственна только представлениям людей об общественной жизни, общественных порядках. Ведь знание об обществе – относительно полное или явно неполное – всегда прямо связано с социальной практикой, с непосредственным интересом класса, группы, индивида. Социальная практика людей бескомпромиссна: она во всех случаях требует конкретного обоснования цели, целевой функции каждого действия, каждого устремления (тем более это относится к предполагаемому будущему) .

Отсутствие или нехватка строгого научного знания не может здесь остановить идеологов: объяснение и обоснования должны быть даны во всех случаях и любой ценой. И когда строгого знания нет или его не хватает, своеобразный «вакуум» идей не образуется: место строгого знания заполняет утопия .

Говоря об утопии, следует учитыФилософия и утопия вать органическую связь утопии и философии. Философия составляет основу, сердцевину мировоззрения .

Но мировоззрение (и в том числе обязательно философия) охватывает весь окружающий нас мир: известный и пока неизвестный, изученный и изучаемый, освоенный и еще подлежащий освоению, управляемый и пока еще неуправляемый, а может быть где-то и в чем-то вообще недоступный управлению. Таким образом, выход за пределы известной и уже освоенной реальности необходимо предполагается в философии, не говоря уже о мировоззрении в целом .

Философия (как часть мировоззрения) должна, как минимум,

а) объяснить реальность, б) объяснить возможное, предполагаемое и допустимое, в) показать и объяснить единство и взаимосвязь реального с возможным, общую обоснованность предположений, реальность допускаемого .

Гипотетичность – необходимое свойство окружающего нас мира и необходимое «пограничное» состояние нашего знания об окружающем мире (каким бы это знание само по себе не было: истинным или ложным, реальным или иллюзорным), ибо за пределами самых смелых гипотез все равно остается какая-то часть мира, пока реально не освоенного ни человеческой практикой, ни человеческим знанием. Однако само по себе сознание общества и индивида необходимо допускает существование мира за пределами сколько-нибудь упорядоченного знания .

Социальный мир, который лежит на самой границе упорядоченного социального знания и сложившейся практики или уходит за пределы этого знания и практики (не столько по вектору социального пространства, сколько по вектору социального времени) – это и есть Utopia (место, которого нет) .

Таким образом, для утопии всегда есть место в любой системе освоения человеческим сознанием окружающего социального мира.. .

–  –  –

Все явления общественной жизни людей историчны. Все они развиваются во времени, появляются, отмирают, меняют свой смысл и свою роль в историческом процессе. Утопия не составляет здесь исключения .

Зачатки утопии мы находим уже в От «Золотого Века»

самой древней мифологии. Это – миф об к «Золотой книге о изобильной и дружественной человеку новом острове Утопии»

природе, о хлебе насущном, достающемся без особых усилий, без убийства животных, считавшихся прямыми родственниками человека и т.п. Фактически ее предметом являются еще не собственно социальные отношения, а лишь взаимоотношения человека с внешней для него природой. В этом смысле она фактически еще «досоциальна» .

В этой праутопии человек не выделяет себя из природы. И, хотя в целом происхождение утопии социально, изображаемый в праутопии идеал по своему содержанию еще не совсем социален: фактически он не более чем пограничен. В праутопии социальные фантазия и реальность еще не разделены, поскольку само осознание сверхъестественного еще отсутствует. Логико-рациональный и образноэмоциональный подходы здесь также еще не выделены. В силу такой первичной синкретичности сознания для нас трудно или и вовсе невозможно выделить из общей системы мифов – плодов синкретического мышления – какие-либо особые мифы-утопии. Представления об историческом в мифах еще очень смутны и неопределенны. Поскольку здесь смешиваются зачаточные формы представлений и о необратимости времени, и о его цикличности, и об одновременном сосуществовании прошлого, настоящего и будущего и т .

п., миф-утопия фактически выступает либо вообще вне каких-то координат времени (утопическое соотнесено с состоянием, с размещением в пространстве, а не с изменением во времени, не с развитием), либо относится своими творцами в прошлое.14 Последнее особенно любопытно: традиционный тип мышления означает неизбежное благоговение к прошлому как к «эталонному» времени, именно в прошлое помещается то, что наиболее желательно в настоящем и будущем, то, что выступает в качестве идеала. В системе такого «традиционного» сознания самый сильный аргумент в пользу какого-то социального устройства – это то, что оно было нормой и правилом в прошлом .

Зачатки утопии в системе известных нам религиозных культов представляют во многом существенный шаг вперед. Прежде всего, они уже безусловно социальны: предметом этого рода праутопии является идеальное общественное устройство (хотя в картинах Рая есть еще очень много остаточных элементов от утопии единения человека с природой). Сверхъестественное еще не воспринимается в этой праутопии как фантазия. Наоборот, оно отнесено к реальности, хотя и особого рода. Утопия на этой ступени своего развития воспринимается как провиденциальное предписание, как божественное (священное) незыблемое откровение, догма и т.п .

Опираясь на индивидуально-психологическое восприятие движения времени отдельным человеком (в отличие от всеобщего, т.е. от священного, помещаемого фактически вне времени), религиозная утопия переносит выбор между идеалом (утопией) и антиидеалом (антиутопией) во внутренний мир человека. Божественное начало призвано лишь санкционировать этот выбор. Религиозная утопия общества такова только потому, что она – утопия индивида. Вполне очевидно поэтому, что религия, поскольку она выполняет и функцию Касаясь здесь и ниже проблемы социального восприятия времени, мы исходим в основном из положений статьи А.Я. Гуревича «Время как проблема истории культуры» в журн. «Вопросы философии», 1969, № 3. Не все в ней бесспорно, но основное не вызывает сомнений .

утопии, предусматривает не столько изменение мира, общества и т.п., сколько изменение каждой индивидуальной судьбы после окончания временного, переходящего пребывания в конкретной реальности «живой» жизни. Реальная, историческая, «живая» жизнь человека были лишь испытанием пригодности его к существованию в сверхъестественном священном мире утопии – Рае. Сами устои этой реальной земной жизни были предопределены высшей и сверхъестественной силой, а поэтому изменению не подлежали. Но в пределах этих освященных устоев индивид мог выбирать между утопией (Раем) и антиутопией (Адом). Рай был компенсацией, возмещением за тяготы земной жизни, Ад – наказанием за попытки добиться самому лучшей жизни на этом свете, на Земле, наказанием за отказ от божественной компенсации за реальные тяготы. Утопия здесь – не программа общего изменения, а программа индивидуальной компенсации, программа неподвижности реального земного бытия. Индивидуальное изменение здесь есть компенсация необходимой общесоциальной неподвижности, призывающая к социальной пассивности, отказу от социальных преобразований .

Утопия в этот период, конечно, не сводится только к содержанию главных и господствующих религиозных культов. Оно лишь, так сказать, «официальный» вариант утопии, предписываемый всем и каждому под угрозой костра и пытки. Утопией другого рода, за предпочтение которой грозила не менее страшная смерть, была утопия народных восстаний, ересей и т.п. Это была подлинная утопия порабощенных масс, выражавшая их чаяния лучшей жизни.15 Цели и ориентация у этой утопии были иные, но «механизм» образования и функционирования был, в принципе, все тот же: она строилась, аргументировалась и призывала языком религиозных догм. Именно эта утопия сделала решающий шаг к провозглашению реального преобразования мира: в эпоху массовых крестьянских восстаний, начинаясь в религиозных ересях с призывов пострадать за веру, она воззвала, в конце концов, не к ожиданию загробных блаженств, а к революционному переустройству реальной жизни на этой, посюсторонней грешной земле. Во всех массовых крестьянских движениях мы находим в Советский критик М.А. Барг очень точно характеризует конкретно-историческую ситуацию, стимулирующую появление и распространение такого рода утопий: «...Утопизм как исторически обусловленная черта социального идеала угнетенных находится... в обратной пропорции к наличным условиям его реализации». (В сб.: История общественной мысли.

М.:

«Наука», 1972. С. 440.) той или иной форме и дозе следы этой утопии. Утопия теряет характер обещания компенсации и отныне уже выступает непосредственно в роли программы действия, программы преобразования окружающего мира. «...Утопизм конечной цели неизбежно отступает на задний план перед преобразующей силой порожденного ею движения».16 Однако весь этот период можно назвать эпохой праутопии: элементы утопии здесь еще рассеяны в сознании эпохи и ее литературных памятниках. Утопия существует как одна из сторон, как оттенок идеи, но не как самостоятельная, целостная, целенаправленная идея. Такой облик она приобретает (вместе со своим родовым именем) в труде сэра Томаса Мора: «Золотая книга, столь же полезная, как и забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия» (1516 г.). Теперь это – целостная, последовательная утопическая концепция переустройства общества, воплощенная в самодеятельное, подчиненное только этому сюжету произведение литературы. Вычленение специфической формы общественного сознания здесь завершилось обретением весьма характерной литературной формы. Идея общественного преобразования стала самостоятельным направлением осмысления общественным человеком своего собственного бытия .

Дискуссии вокруг вопроса: «Был ли Был ли сэр Томас Мор Томас Мор социалистом?» – не утихают и социалистом?

до сих пор. Еще Герберт Уэллс в свое время всячески высмеивал тех, кто пытался ответить на этот вопрос утвердительно.17 Ну, а все-таки? Был или не был?

Однозначного ответа здесь быть не может. И не потому, что мы не знаем, что отвечать. Знаем. Но по самому существу дела на этот вопрос должны быть даны два ответа .

Первый: кем сам автор считал себя (т.е. тот же Мор, или Кампанелла, или Фурье)? И Мор, и особенно Кампанелла были людьми глубоко религиозными,18 считали себя исправителями нравов, борцами за справедливость в границах своего, религиозного мировоззрения .

Ни понятия, ни термина «социализм» они знать не могли. Это слово, Там же. С. 451 .

О сэре Томасе Море. Соч., 14. М.: «Правда», 1964. С. 310-313 .

Баткин Л.М. Парадокс Кампанеллы. Журн. «Вопросы философии», 1971, № 2 .

да еще в том смысле, в котором мы его употребляем, попросту более позднего происхождения. Автор мог осмысливать и оценивать свои собственные идеи лишь в границах сознания своей эпохи, своего времени. А в пределах сознания своего времени и Мор и Кампанелла были лишь проповедниками высокой («подлинной», с позиций христианской традиции) морали, глашатаями справедливости, пророками длжного .

Второй ответ звучит иначе, ибо опирается на оценку идей автора с точки зрения наших современных представлений о его роли в истории человеческой мысли, в истории общества; это – «взгляд назад», ретроспективная оценка прошлого с точки зрения настоящего. С этой позиции без всяких сомнений и Томас Мор и Томазо Кампанелла должны быть названы представителями утопического социализма .

С этой же точки зрения Шарль Фурье должен быть назван революционером, хотя сам он считал, что его фаланстеры – вернейшее средство против революции.. .

Данное расхождение непосредственных намерений автора с реальным, объективным содержанием его произведения – отнюдь не единично. Это, скорее, закономерность, имеющая безусловное значение .

Особенно ощутимой становится она, когда речь идет о произведениях, уже весьма отдаленных от нас ходом времени. Но и к современным авторам она также относится. Социальная интуиция, как это отмечал Ф. Энгельс относительно Родбертуса (см. выше), оказывается несравнимо глубже и содержательнее рациональных логических построений .

Как и во времена рабовладельчества, в эпоху средневековья и раннего капитализма основанием любых утопий являются не прогностические, а морально-этические представления. Т. Мор, Т. Кампанелла, Д. Уинстенли сами по себе не были авторами утопий-предвидений, и не исходили из прогностической идеи будущего; понятие будущего попросту еще не приобрело социально-прогностического смысла .

Будущее в сознании их эпохи – это индивидуальная судьба человека или относительно близкое будущее государства, общества, в течение которого существенные изменения не могли бы произойти. Исходным для утопий того времени, как мы уже отмечали выше, были этические представления о должном. И по времени действия, и по своему назначению, по мнению и целям авторов их утопические сочинения были от начала до конца предназначены для их современников и современности. Злу, основанному, как они считали, на непонимании идеала, они противопоставляли свое объяснение добра, свою убеждающую (а не предсказывающую) модель идеала. Этическое рассуждение, моралитэ, а не собственно теоретическая концепция общества – вот как предстает и осознает саму себя утопия того времени. Прогностического здесь было не больше, чем в содержании любого этического суждения о должном: должного пока еще нет (иначе не было бы предмета суждений), но оно должно появиться, и лучше, если бы оно появилось .

В этих утопиях еще нет идеи развития общества, хотя их основанием уже служит идея его преобразования в соответствии с должным (т.е. в соответствии с моральными вневременными критериями). Преобразование такого рода может быть, по мнению авторов утопий, во-первых, осуществлено лишь авторитарным путем, во-вторых, должно, очевидно, носить разовый характер, в-третьих, его итог должен привести к воплощению идеала, т.е. носить финалистский характер .

В нашей литературе порой противопоставляют утопию Мора и утопию Уинстенли не только по их конкретно-политической ориентации, но и по общему историческому месту. Уинстенли в качестве социалиста противопоставляют Мору как гуманисту и т.п. Думаю, что и тут есть опасность преувеличить только одну сторону нашего сегодняшнего подхода к проблеме .

Утопии того времени не могут быть «чисто» социалистическими: не в такой мере сложился капитализм, далеко еще не «скончался»

феодализм как господствующий строй. Однако утопии того времени не могут не нести в своем содержании социалистических элементов, причем не только в общеисторическом смысле (о нем очень резонно, по нашему мнению, пишет М.А. Барг в упомянутой выше работе), но и в более узком смысле. Капитализм в своем раннем виде уже был реальностью, потому содержанием утопий была не только проблема свободы и равенства всех сословий, равенства в собственности на землю (т.е. проблемы буржуазного характера общества), но и проблема общей собственности на все главные средства производства, проблема ликвидации социального различия богатых и бедных вообще (а не только применительно к земле), проблема уравнительного распределения продуктов труда, обобществления быта. Даже, если допустить здесь влияние раннехристианской традиции, влияние пережитков общинного строя, они не покрывают полностью всего антибуржуазного пафоса утопий XVI-XVII вв. Неразделенность пробуржуазного и антибуржуазного – вот специфика этих утопий, сложившаяся на основе неразвитости появившегося, но еще не достигшего полной победы капитализма. Вот почему различие утопий Т. Мора и Д. Уинстенли (их разделяет и относительно значительный отрезок времени: почти полтора века) не дает оснований для их противопоставления; вот почему общая конечная (общеисторическая) социалистическая направленность утопий и того и другого не вызывает у нас сомнений .

Материализм и атеизм XVII-XVIII

От слова к делу:

вв. во многом существенно изменили XVIII век методологические оснований утопий: как ни наивны социальные представления, они материалистичны, в том отношении, что объясняют историю общества без помощи и участия божественного провидения, т.е. сверхъестественной, фантастической силы. Как бы не делалась история, она делается самими людьми. Другое дело, что конкретное объяснение причин движения истории было в утопиях идеалистическим. Однако это был иной идеализм, чем у Мора или Кампанеллы: идеализм теоретический, философский. В идеализме исторических представлений просветителей уже сделан шаг в сторону материализма. И именно от этого нового в мировоззрении начинается и новая полоса в развитии утопии .

Назревание буржуазной революции сказалось прежде всего в том, что в центре утопии становится не обычный для предыдущего этапа сравнительно смутный образ лучшего мира, а конкретная программа преобразования существующей реальности в должную. Представление о времени в этой утопии уже линейное: будущее точно и строго соотнесено с настоящим и прошлым. Поэтому мир осуществленного идеала безусловно помещен в будущее время, несмотря на трактовку возможного «общество благоденствия» все еще как желательного, а не как исторически закономерного. При этом «естественные» свойства человека сменяют моральные постулаты в качестве обоснования социального идеала, обоснования утопии. В ее обосновании уже не остается места для сверхъестественного, для каких-то атрибутов конкретного религиозного культа .

В XVIII – начале XIX вв. утопия пытается строить социальные программы, уже исходя из идеи того, что человек должен не просто осознать божественный смысл добра и справедливости, а сознательно, самостоятельно и по своему образу и подобию построить свои социальные идеалы, приведя затем реальную жизнь в соответствие с этими идеалами .

Осознание своего собственного общественного бытия теперь постепенно приобретает теоретическую форму, начинает тяготеть к понятию собственно социальной науки (не будучи еще таковой по своему реальному содержанию). В утопии этого периода резко усиливается акцент на идею целенаправленного и планомерного преобразования социальных институтов, отношений и т.п., акцент на собственно прогностические стороны .

Утопия этого периода – прежде всего прогноз и программа. Поэтому преобладающая для этических построений форма «государственного романа», какими были утопии Т. Мора и Т. Кампанеллы, теперь все чаще уступает свое место утопиям-прогнозам, утопиям-планам, утопиямпроектам, с четко выраженной политической направленностью. Таковы утопии Г. Мабли, Ж. Мелье, Морелли, Г. Бабефа и др .

В конце этого периода в утопиях на первый план постепенно выходит не просто программа социального переустройства (хотя она обязательно сохраняется как необходимый элемент утопии того периода), а попытка целенаправленного анализа социальных отношений, попытка не просто декларировать, а научно и философски обосновать принципы социальной справедливости. Утопии этого рода утопичны по своему реальному содержанию, но они уже стремятся быть социальной наукой, стремятся к ее облику и к ее логической форме. Здесь сказались как практический опыт истории конца XVIII – начала XIX вв. (особенно опыт Великой французской буржуазной революции), так и дальнейшее развитии естествознания, развитие философской и социальной мысли .

Типичными представителями этого завершающего этапа периода развития утопии были А. Сен-Симон, Р. Оуэн, Ш. Фурье. В России эта ветвь социальной утопии была связана с именами А.И. Герцена, Н.Г. Чернышевского и др .

В центре внимания утопии теперь оказывается не только представление о длжном, но прежде всего представление о возможном .

Утопия начинает содержать зачатки преодоления фаталистических, провиденциальных (основывающихся на религиозном мировоззрении, свойственном и Т. Мору и Т. Кампанелле) представлений о ходе истории. Понятия должного и возможного, т.е. морального и собственно объективно обусловленного, в истории здесь еще не разделены достаточно строго, порой они еще отождествляются (что особенно заметно в понимании утопистами этой эпохи путей и методов осуществления их утопического идеала). Однако в понятии эти категории уже разграничены, что было особенно важно для формирования предпосылок становления научного понимания законов развития общества .

Революционный переворот, соверУтопия в век науки шенный в общественном знании К. Марксом и Ф. Энгельсом, означал коренное изменение соотношения науки и утопии в представлениях об общественном развитии. Соответственно коренным образом меняется и соотношение понятий «утопии» и «науки» в представлениях об обществе .

Понятия «утопия» и «наука» четко разделяются как в приложении к содержанию какой-либо концепции, так и в приложении к ее структуре, ее методологии. Понятия «утопия», «утопический» могут быть отнесены к структуре анализа и изложения какой-либо социальной проблемы, к методологии подхода к ней. С тем же успехом они могут быть отнесены к самой данной концепции по ее собственному внутреннему содержанию. И хотя между методологией подхода к проблеме и ее внутренним содержанием всегда существует неразрывная связь, разграничение этих сторон при определении реального смысла применения понятий «утопия» и «наука» вполне правомерно .

Мы с ним сталкиваемся не только в абстрактном теоретическом анализе, но и в реальной практике .

Можно считать, что утопия предшествует науке не только в общей истории общественного сознания, но и в развитии сознания индивидуального. Поэтому даже научная концепция социального процесса на первых стадиях ее освоения данным индивидом может восприниматься им по методологической схеме, характерной для утопии .

Это имеет место в том случае, например, когда какая-либо система взглядов на общество принимается «на веру», без глубокого осмысления способов логического и эмпирического анализа социального знания и социальной практики, без критического переосмысления, перепроверки данной личностью этой системы взглядов. Начало усвоения каких-то новых идей об обществе обычно таково. Их принимают хотя бы условно, хотя бы как исходные «данные» для последующей проверки, последующего осмысления и т.п. И уже потом идет наращивание знания, «очищение» его от принятого условно, принятого «на веру» в порядке допущения, и в конце концов достигается единство методологической и содержательной сторон освоения системы взглядов на данную социальную проблему .

В своей речи на III съезде ВЛКСМ В.И. Ленин как раз подчеркивает необходимость до конца доводить процесс овладения научным социальным знанием (теорией научного коммунизма): подлинно научный и по методологии, и по содержанию уровень знания может быть достигнут только в результате многосторонней, последовательной и глубокой учебы. Только таким способом можно преодолеть поверхностное, декларативное, на уровне одних только лозунгов, – т.е. утопическое по своему методу и по своему содержанию, – усвоение идей коммунизма. Только органическим соединением учебы еще и с практической деятельностью можно преодолеть догматический, начетнический, – т.е .

опять-таки утопический, – подход к теории научного коммунизма .

Весь формальный логический аппарат науки может быть применен в развертывании системы представлений, принципиально неверных в своем исходном пункте, принятом без должной проверки, принятом ошибочно. Утопические по существу своему взгляды принимают здесь внешнюю форму научного вывода .

В одном случае система представлений развертывается на основе ошибочной (утопической) методологии и потому приводит, в конечном счете, к неверным, ненаучным, утопическим выводам, а в другом – она развертывается казалось бы по форме правильно, логично, но исходный пункт ее ошибочно понят и ошибочно принят, что опятьтаки неизбежно приводит к ложному, ненаучному, утопическому выводу. Суть заблуждения в конечном счете оказывается в равной мере утопической, хотя сама «процедура» движения к ошибочному выводу была разной .

Развитие утопии связано с ходом календарного времени только потому и только в меру хода социального времени: социальное развитие есть мера движения утопии, мера ее размежевания с наукой, мера становления социального научного знания. Отставание той или иной общности, класса, социальной группы от главной линии исторического развития порождает и отставание этой социальной общности в развитии социальной мысли. Добуржуазные отношения, раннекапиталистические отношения, мелкобуржуазность того или иного социального строя, например, в наш век неизбежно порождают в социальном самосознании тяготение к утопии. В конкретном содержании утопической (в целом) системы взглядов при этом могут, конечно, оказаться вкрапленными те или иные, а иной раз довольно значительные, элементы научных представлений об обществе, но они неизбежно будут подчинены общей внутренней логике утопии. С другой стороны, всякое научное социальное знание носит конкретно-исторический характер, т.е. оно всегда по каким-то измерениям ограниченно, а потому неизбежно содержит в себе имеющие частное значение вкрапления утопических представлений. Общая его логика и общее его содержание последовательно научно, и как раз его развитие в известной мере включает в себя и преодоление этих частных элементов утопизма в своем собственном содержании. Научный взгляд на общественный процесс есть отнюдь не только следствие совершенствования или усвоения самого по себе знания, но и обязательно следствие определенного положения его носителя в системе социальных отношений .

Идея о том, что корни утопических воззрений кроются прежде всего в социальном положении того или иного класса, слоя, группы, а не только (и не столько) зависят от простого научения какому-то научному знанию, лежит в основе критики В.И. Лениным «левого» оппортунизма (см. работу В.И. Ленина «Детская болезнь «левизны» в коммунизме»). Если объективные исторические предпосылки для преодоления утопических представлений еще не сложились, то усвоение уже готовой (созданной где-то и кем-то «во вне» по отношению к этому классу, слою) научной социальной концепции неизбежно будет сопровождаться «смещениями» в сторону утопии. (Речь идет о сознании масс, а не об отдельных выдающихся личностях, которые в этом отношении могут опережать свое время) .

Исторически закономерно то, что последовательно научная концепция общества появилась на свет в виде идеологии рабочего класса тогда, когда назрела необходимость коренных социальных преобразований, осуществить которые он был призван. Рабочий класс должен был выступить главной силой создания общества без классов, должен был осуществить переход к планомерной, организованной деятельности в масштабах общества в целом, опирающейся на научное знание, научное предвидение .

Смысл и функции любой науки – а социальные науки, конечно, не составляют здесь исключения – состоит в возможности относительно строгого предсказания возможных (в том числе и будущих) состояний изучаемого объекта. Историческая миссия рабочего класса как раз и обусловила создание в границах его идеологии последовательной научной концепции социального развития, у которой и ее формальная логическая структура и ее существо является собственно научным. В противовес марксизму, однако, возник и другой ряд концепций, у которых к науке имеют какое-то отношение лишь некоторые элементы их формальной логической структуры да некоторая часть их частных умозаключений. Они в целом научны лишь по обличию, но не по сути, т.е. на деле лишь псевдонаучны .

Появление научной марксистской теории социального развития, завоевание наукой доминирующего положения в общественном сознании в функции познания и объяснения окружающего мира вызвало во второй половине XIX века внутреннюю перестройку и внутренний кризис утопии. Утопия фактически должна была найти новую форму, новый способ сосуществования с научной теорией, свое новое место в общественном сознании. Так называемая «традиционная» утопия завершила свой век. Но это отнюдь не означало конца утопии вообще .

На смену утопии традиционной пришла утопия, которую мы и называем современной.19 В современном знании понятие Современное знание и «утопия» не может быть воплощено в такое современная утопия органическое сочетание ненаучной, утопической методологии и утопического содержания, какими были утопии Мора, Кампанеллы, Дезами, Фурье, Кабэ. Современная социальная концепция всегда выдает себя за науку, является ли она в действительности научной или это – только иллюзия ее авторов и адептов. Поэтому понятие «утопия» в этом случае приобретает определенный оценочный оттенок, выступает в обличии будто бы производного от слова «утопический». Этим определением характеризуют данную социальную концепНеудовлетворительность терминологии здесь очевидно бросается в глаза. В какойто мере она является косвенным показателем неудовлетворительности разработки проблемы генезиса утопии в целом. Однако здесь мы не ставим себе задачу рационализации терминологии. Это – дело будущего .

цию в качестве непоследовательной, ее цели социального преобразования – как необоснованные или несбыточные, предлагаемые ею средства социального изменения – как несоответствующие социальным условиям или принятым в этой же концепции целям .

Этими же определениями («утопия», «утопический») можно характеризовать и какие-то отдельные элементы в целом научной социальной концепции. Тогда это определение будет характеризовать какие-то недостаточно обоснованные, весьма и весьма проблематичные, гипотетичные предположения в общих рамках научной концепции о возможных направлениях, целях и средствах социальных изменений. Следует отметить, что недостатка в оценочных употреблениях понятий «утопия», «утопический» современное социальное знание не испытывает .

Научная аргументация широких и масштабных социальных концепций весьма затруднена. Решающим аргументом, как всегда в науке, здесь может служить социальная практика, социальный эксперимент. Однако социальная практика такого масштаба, чтобы на ней можно было бы безусловно базировать какие-то аргументы, вопервых, неизбежно носит сравнительно глобальный характер и охватывает длительные исторические периоды времени, во-вторых, она неизбежно натыкается на сопротивление каких-то господствующих социальных групп, классов, теряющих свое привилегированное положение в результате социальных преобразований и потому не желающих ни уступать в практическом устройстве социальной жизни, ни признавать в качестве аргументов какие-либо аргументы науки, какиелибо призывы к рассудку, в-третьих, она дает практически необратимые результаты: ошибки не могут быть исправлены простым восстановлением исходного состояния, а требуют (если они вообще могут быть исправлены) гораздо более сложных и многократно опосредованных изменений в новой ситуации, сложившейся в результате социального эксперимента .

Окончательные критерии научности той или иной социальной концепции корнями своими неразрывно связаны, как мы уже отмечали выше, с классовой позицией ее авторов, ее сторонников. Только в рамках социального процесса в целом, в рамках общего хода истории могут быть раскрыты истинные оценки той или иной социальной концепции в целом: утопия ли перед нами в обличии науки или подлинная наука .

Понятие «утопия», таким образом, может быть отнесено к определенному целостному мировоззрению, определенной социальной концепции в ее общем виде, какова бы ни была форма ее воспроизведения. При этом термином «утопическое» обозначают систему взглядов, не имеющих строгого научного обоснования, не опирающихся на строгое разграничение объективного и субъективного, необоснованные, несбыточные, нереальные предположения. Причем при употреблении термина «утопическое» последние смысловые оттенки обычно преобладают .

Современная утопия как мировоззрение, как целостная система взглядов (обозначим ее как утопию I), как мы уже отмечали, характеризуется своим тяготением по формально-логической структуре, по видимой исследовательской процедуре и т.п. к социальной науке .

По своей видимой «внешности», по своей литературной форме она не отличается от науки. В этом ее характерное отличие от традиционной утопии XVII-XIX вв. и специфическое сходство именно как современной утопии .

Понятие «утопия» может обозначать определенные – как мы уже отмечали выше, вполне закономерные и обязательные, – непоследовательно научные частные элементы, вкрапленные в научный в целом взгляд на общество. Историческая ограниченность всякого – в том числе и социального – знания служит основанием наличия в нем таких частных элементов утопических представлений в его, образно говоря, «пограничных областях», т.е. там, где научное знание становится предположительным, соприкасается с исторически обусловленными, временными, относительными границами своего развития в современных условиях .

Современная утопия в этом своем смысле – как частичные вкрапления в научное знание (утопия II) – характеризуется специфической областью своего существования. Элементы утопических представлений концентрируются здесь в той части научного знания, где оно еще не в силах разделить достаточно строго социальную информацию на объективно точную и субъективно ценностную, обусловленную преимущественно желанием, интересом. В принципе такое положение обусловливается исторической ограниченностью всякого знания, однако вклинение элементов утопии в ткань научной теории может иметь место и по причинам случайного свойства, т.е. по субъективным причинам .

Наконец, понятие «утопии» получило сейчас очень широкое распространение в качестве термина, обозначающего весьма характерный литературно-художественный метод, ведущий свою генеалогию, с одной стороны, от так называемого «государственного романа» (какими литературоведение обозначило произведения Т. Мора, Т. Кампанеллы, Э. Кабэ, У. Морриса, Э. Беллами и др.), а с другой – от фантастической прозы, исторические корни которой скрыты в глубокой древности .

Современная утопия в своей третьей ипостаси как специфическое литературно-художественное произведение (утопия III) есть особая форма моделирования в образной форме предполагаемых (гипотетических) социальных ситуаций. Она носит название «утопии» не только в связи со своим происхождением от так называемого «государственного романа», но и в связи с тем, что в характере и форме моделирования ею предполагаемых социальных ситуаций есть элементы логики и методологии социальной утопии (каково бы ни было ее содержание). Эта форма моделирования предполагаемых социальных ситуаций как раз свойственна таким проблемам социального знания, где пока практически отсутствуют строгие критерии разграничения закономерного и случайного, объективного и субъективного, научного и собственно утопического .

Есть еще одна важнейшая проблема Уроки истории или исторического процесса становления утореализация утопий пии в ее современном обличии: история реализации тех предвидений, тех идей, которые высказывала утопия .

Практическая реализация предсказаний (или возможных вариантов, пожеланий), содержащихся в утопиях, имела весьма и весьма большое значение как в общем развитии идеологии, так, в частности, и в истории самой утопии. По существу имел место исторический эксперимент, неизбежно затянувшийся на века. Этот своеобразный эксперимент включил в себя целый ряд крупнейших исторических событий .

История непрерывно проверяла утопии. Средневековая практика церкви была в том числе и своеобразной проверкой христианской утопии; феодальные тираны, возвысившиеся на волнах антифеодальной борьбы крестьян и городов, практически осуществили проверку утопий о «добрых царях»; разнузданность нравов позднего феодализма в XVIII в. была своеобразной проверкой ранней буржуазной утопии Возрождения о «естественном человеке»... Однако все это были проверки утопий, еще не осознавших самое себя, утопий, еще недостаточно четко сложившихся по своим целям и своей структуре, утопий, еще не нашедших своего собственного образа .

Первой серьезной проверкой осознавшей себя утопии – буржуазной утопии просветителей – была победа капиталистического строя в XVIII – начале XIX вв. в ряде стран Европы. Утопия просветителей – «государство чистого разума», общество абсолютизированной, внеисторической и рафинированной целесообразности – на проверку оказалось капиталистическим, эксплуататорским обществом, раздираемым антагонизмами своего реального, а не утопического бытия. Это был первый, – но уже достаточно весомый, – удар по механистической односторонности первых буржуазных утопий. И не только по их утопическому содержанию, но и по их методологическим формальным элементам: по их внутренней безвариантности, по их неподвижности, статичности, описательности. Безаппеляционность и статичность как методологические принципы классического утопизма оказались подорваными, хотя еще и не опрокинутыми окончательно .

«Целесообразность», доведенная до абсурда, оказалась проклятием нового общественного строя: человек в нем был не более чем средством, и к нему реально относились как к средству. Оценка всех человеческие свойства и отношения обернулась оценкой человека в вещах, предметах, деньгах и осуществлялась через отношения вещей:

человек оказался не более чем персонификацией вещей. Человеческие отношения начали строиться по формуле: «Что я с этого буду иметь?», а предметный мир жизненных благ вместо того, чтобы оставаться лишь средством, стал самоцелью. Наличие в собственности вещей стало мерой и критерием значимости личности, мерой и критерием положения человека в обществе.20

Ф. Энгельс в «Развитии социализма от утопии к науке» писал об этом следующее:

«...Французские философы XVIII века апеллировали к разуму как к единственному судье над всем существующим. Они требовали установления разумного государства, разумного общества, требовали безжалостного устранения вместо того, что противоречит вечному разуму... Этот вечный разум был в действительности лишь идеализированным рассудком среднего бюргера как раз в то время развивающегося в буржуа. И вот, когда французская революция воплотила в действительность это общество разума и это государство разума, то новые учреждения оказались, при всей своей рациональности по сравнению с прежним строем, отнюдь не абсолютно разумными... Установленные «победой разума» общественные и политические учреждения оказались злой, вызывающей горькое разочарование карикатурой на блестящие обещания просветителей» (Соч. Т. 19. С. 192-193) .

Загнивание капитализма на стадии империализма нанесло столь же сокрушительный удар по буржуазной утопии XIX века, как, в свое время, французская буржуазная революция – по просветительской буржуазной утопии XVIII века .

Буржуазная утопия XIX века неизбежно была эволюционистской: выдвигавшийся в начале во главу угла прогресс нравов, а затем, ближе ко второй половине века, – прогресс техники и науки должны были, с точки зрения буржуазной утопии, обеспечить постепенное «очищение от скверны» капиталистического общества и его переход в состояние идиллического застойного непротиворечивого равновесия .

Рассмотрим в качестве примера два варианта наиболее известных буржуазных утопий этого рода, созданных во второй половине XIX века писателем Э. Бульвер-Литтоном и никому тогда еще не известным утопистом Э. Беллами .

В 1870 г. Эдуард Бульвер лорд Литтон (или как мы его называем сегодня Э.Бульвер-Литтон) выпустил в свет утопический роман «Грядущая раса» («The Coming Race». Русское издание. СПб., 1891) .

Покритиковав с позиций типичного английского тори общество современных ему США за продажность, за пестро раскрашенный, но чисто формальный характер демократии, выразив свое неудовлетворение обветшалостью и негибкостью социальных установлений и своей родины – Великобритании (да и вообще Европы), Бульвер-Литтон пытается нарисовать идеальное буржуазное общество. Это общество во всех своих основных элементах отвечало традиционному буржуазному утопическому идеалу .

Размещенное по воле автора где-то в пустотах под землей, некое идеальное государство достигло «золотого века» без каких-либо социальных потрясений, лишь на основе технического переворота. Переворот этот состоял в полном овладении какой-то колоссальной таинственной энергией, скрытой в веществе. Социальной целью преобразований после технического переворота было «...искусство сделать доступным всему обществу то довольство и покой, которым пользуется добродетельный и благоустроенный семейный дом» (указ. соч., с. 24). В соответствии с этой идеей все стали капиталистами – без рабочих. Ничтожный объем необходимого труда выполняют в порядке обучения и воспитания дети и подростки, не достигшие еще совершеннолетия. Частная собственность, истовая религиозность, абсолютная моногамия (хотя и с разводами), торговля, несмотря на изобилие, но не для дохода, а... так, для удовольствия... – вот обетованная земля буржуа. Различия в величине имущественного достатка есть, но они не имеют никакого реального практического социального смысла, так как достигнуто абсолютное изобилие. Чем реально (в отношениях, а не в названии) при абсолютном изобилии может отличаться частная собственность от общественной?

Как может осуществляться торговля? Каково реальное деятельное содержание всех этих понятий? Обо всем этом автор предусмотрительно умалчивает. Он попросту эксплуатирует привычные и естественные для обыденного сознания своей эпохи понятия .

Литература выродилась, живопись становилась все безличнее и монотоннее, пока, наконец, тихо не скончалась…, развитие науки потеряло смысл, ибо все потребности насыщены и исчерпаны. Даже войн здесь нет, ибо «...искусство истребления было доведено до такого совершенства, что численность, дисциплина и военные знания враждующих армий уже не имели никакого значения» (указ. соч., с. 31) .

Налицо общество без целей (кроме элементарных животных побуждений на уровне инстинкта), без движения, без мысли, без творчества.. .

Его девиз: «...покой – высшее блаженство жизни!» (указ. соч., с. 50) .

Чтобы как-нибудь развеять беспросветную скуку в своем «райском» уголке (и у читателя, соответственно) автор пытается построить незамысловатую сюжетную интригу, апеллируя к неизменно «интересной» стороне жизни – сексу. Для этого в отношения полов в своем утопическом мире Бульвер-Литтон вводит пикантную, с точки зрения обыденного сознания (особенно того времени), деталь: активной, домогающейся стороной здесь являются женщины, а мужчины лишь мило с ними кокетничают, стыдливо позволяя себя соблазнить... Сюжетное развитие романа по существу полностью исчерпывается вариациями по поводу этой пикантной детали.. .

Трудно найти другой образчик столь последовательного (и невольного, притом) разоблачения и старых, и многих новых социальных утопий буржуазного толка. Буржуазная утопия Бульвер-Литтона, задуманная как позитивная, воспринимается сегодня скорее как пародия, как памфлет, как АНТИутопия .

Стоило ли человечеству тысячелетиями развивать свой разум с той единственной целью, чтобы придти к исходному круговороту жизни, состоявшей только из насыщения, опорожнения и совокупления?.. Думал ли Э. Бульвер-Литтон, что его столь, казалось бы, «фантастическая» утопия, столь быстро и, главное, столь разоблачительно по отношению к идеалам автора начнет осуществляться в современном буржуазном мире? Венцом и вершиной исторического прогресса у Бульвер-Литтона оказались «...несчастные рантье несчастного общества» (Поль А. Баран) .

В 1888 г. в Бостоне вышла небольшая книга Эдварда Беллами «Взгляд назад» (Ed. Bellamy. Looking Backward. Boston, 1888. Русское издание – лучшее из многих – под названием «Через сто лет», изд-во Ф. Павленкова, СПб., 1901), имевшая необычайно шумный успех несмотря на свою крайнюю литературную беспомощность и весьма сомнительные идеи .

Этот успех может быть объяснен только одним: Беллами в своей утопии фактически первым предложил широкому кругу читателей буржуазную (эпохи империализма) трактовку идеи социализма – социализма не марксистского, не истинного научного, а социализма, приспособленного к нуждам буржуазии, социализма без социалистического «ядра». Псевдосоциализм Беллами наши современники – идеологи буржуазии – преподносят нам в обновленной оболочке «нового индустриального общества», «постиндустриального общества» и т.п .

Идейной основой у Беллами является теория эволюционного перерастания капитализма – через ультраимпериализм, через государственно-монополистическую фазу – в социализм. В утопии Беллами обрисован социализм, где причудливо переплелись идеи Фурье и Оуэна с практикой казармы, с жестким государственно-монополистическим нормированием и управлением всего и во всем, где царит официальная и поддерживаемая властью религиозность (хотя церковь формально отделена от государства). Путь к социализму лежит, по мнению Беллами, через мирную постепенную экономическую концентрацию и нравственное совершенствование и буржуа и пролетариев .

При этом политические объединения рабочих и побуждаемая ими политическая борьба только мешают этому «естественному процессу» .

Стремление построить новое, не разрушая старого, новое только в границах старого, – такова в основных чертах утопическая программа Беллами. В этой программе, как в зеркале, отразились буржуазные псевдосоциалистические иллюзии «рядового» либерального интеллигента конца XIX – начала ХХ века.21 Реальное развитие государственно-монополистического капитализма развеяло и эти утопические иллюзии относительно сущности капитализма как такового, а относительно стихийной трансформации монополистического капитализма в какое-то «новое» общество .

Октябрьская социалистическая революция в России, со своей стороны, развеяла другую мелкобуржуазную утопическую иллюзию – наивные представления мелкобуржуазного интеллигента о социализме, как о всеобщем христианско-идиллическом благолепии, неподвижном, непротиворечивом, идиллическом и статическом состоянии общества. Иллюзия эта порождалась разглядыванием социалистической перспективы через розовое стеклышко мелкобуржуазного псевдосоциалистического утопизма .

В реалиях неотвратимого и сурового ниспровержения старого мира мелкобуржуазному интеллигенту, воспитанному на псевдосоциалистических утопических иллюзиях, почудилось ниспровержение цивилизации; необходимо жестокая и отчаянная борьба против эксплуататорских классов и их идеологии показалась ему борьбой против свободы, гуманизма и разума; в неизбежных трудностях первых этапов социалистического строительства его утопическое око узрело неспособность социализма к развитию; в порожденных все той же мелкобуржуазностью временных ошибках и искажениях на первых порах социалистического строительства почудилось непоправимое искажение самой сути социализма.. .

Реальный социализм оказался не розовой идиллической утопией, а закономерной ступенью исторического прогресса: со своими неоспоримыми социальными преимуществами, воплотившими в Уильямс Моррис, относительно близко стоявший к марксизму и значительно тяготевший к нему, автор утопии «Вести ниоткуда», направленной против идей Беллами, в 1889 г. писал в своей рецензии на его книгу: «...Единственным идеалом жизни для такого человека (сторонника Беллами – З.Ф.) может быть только жизнь теперешнего трудолюбивого интеллигента из средних классов, лишь очищенная от их преступного пособничества монополистам и ставшая независимой вместо того, чтобы быть, как теперь, паразитической...»

(Цит. по кн. А.Л. Мортона «Английская утопия». М.: ИЛ, 1956. С. 188) .

жизнь вековые чаяния трудящихся, светлые идеалы великих утопистов прошлого и, вместе с тем, со своими органическими, столь же закономерными, противоречиями (напомним здесь, что метафизическое утопическое сознание мелкобуржуазного интеллигента отождествляет противоречие с пороком), со своими неизбежными объективными и субъективными недостатками и трудностями. Реальный прогресс закономерно оказался диалектичным, не перестав от этого быть прогрессом. Разрушение механического, метафизического понимания прогресса показалось отравленному последовательным утопизмом взгляду разрушением самой идеи возможности прогресса.. .

Беда «последовательного» утопизма именно в том и заключается, что этот утопизм, прежде всего, недиалектичен и ирреален. Упрощенный и уплощенный, иллюзорный, неподвижный мир «розового» или «черного», созданный утопической фантазией, разделен застывшей и нерушимой границей, непреодолимой стеной между Добром и Злом, Истиной и Ложью, идиллическим Совершенством и беспросветным Хаосом. В этом иллюзорном искусственном мире все не так, как в жизни: противоположности не текучи, не превращаются друг в друга; существует абсолютное непротиворечивое совершенство, – если взять и отделить, а затем уничтожить «отрицательную» сторону противоречия; движение может не быть развитием, а развитие может не содержать изменений... Это – мир либо неподвижного совершенства, либо неподвижного хаоса. Но ведь неподвижный мир – это мир кладбища, а не жизни.. .

Исторические трагедии и катаклизУтопия Старая мы ХХ века, с одной стороны, его великие и утопия Новая реальные успехи в научно-техническом и социальном прогрессе, с другой, завершили разрушение принципов традиционного утопизма, казавшихся многим мыслителям выражением самой его сути. Гниение социального организма капиталистического строя, породившее мировые войны, фашизм, деградацию буржуазной культуры, с одной стороны, победа социалистической революции, успехи (и трудности) социалистического строительства, огромный научно-технический прогресс, с другой, – вот та новая историческая реальность, которая неизбежно должна была привести к трансформации Старой утопии – в Новую .

Некоторым философам, социологам, а также и исследователям развития идей в ХХ веке кажется, что в результате этого великого исторического урока всякая утопия окончательно умерла. К. Маннгейм доказывает, что элемента утопии вовсе не должно оставаться и не остается места в научном сознании и знании. Николай Бердяев попросту боится новых утопий, считая их бедствием для общества.22 Оба они – при всей видимой противоположности позиций – фактически отрицают и правомерность, и целесообразность существования любых форм утопий в ХХ веке. Однако в том, что это не так нас убеждают не только логические доводы и исследование самой структуры научного знания (см. выше о месте утопии в системе научного знания). Наглядным и очевидным фактом является все нарастающий поток новых и новых литературных утопий, в чем-то существенном совершенно непохожих на прежние, в чем-то – не менее существенном – прямо продолжающих их неумирающие традиции .

Современная утопия, как правило, стремится не противопоставлять себя науке (как бы не трактовалась при этом сама наука, какие бы постулаты не были использованы, они должны принадлежать реальной науке или псевдонауке). Более того, современная утопия чаще всего стремится «прикрыться» наукой – даже тогда, когда осознанно и намеренно вступает с ней в конфликт. Современная утопия и в ее литературном варианте исходит (или, во всяком случае, стремится исходить) из научной логики, из принципиально научного способа осмысления и объяснения мира. Уходя порой очень далеко в своем содержании от истинной науки или выходя за ее пределы в своих гипотезах, современная литературная утопия обычно стремится при этом сохранять форму научного осмысления социальных проблем, научную (или хотя бы наукообразную) логику своих умозаключений. Именно поэтому научная фантастика оказалась наиболее предпочтительной (хотя отнюдь не единственной) формой современной утопии. Можно сказать, что сама литературная форма современной научной фантастики складывалась под давлением современных форм утопии .

О своем отношении к современной утопии Н.А. Бердяев писал: «...Утопии оказываются гораздо более выполнимыми, чем мы предполагали раньше. Теперь мы находимся лицом к лицу с вопросом также жгучим, но в совершенно ином плане: как может мы избегнуть их фактического осуществления?» (Цит. по кн. А.Л. Мортона «Английская утопия».

М.:

Иноиздат, 1956. С. 246) .

§ 3. Двуликий Янус: утопия и антиутопия...Каждое соотносится с самим собой, лишь соотносясь со своим другим .

Гегель (Соч. Т. V. С. 500) Проблема классификации утопий занимает не последнее место в литературе. Каких только измышлений не порождает буйное воображение ее исследователей? Действительно, по формальным (и в значительной мере внешним) признакам можно строить самые различные классификации: внешне утопия чрезвычайно гибка и разнообразна .

Однако ее различие по внутренним, действительно содержательным аспектам намного меньше (что, правда, не действует охлаждающе на дискутантов в этой области теории утопии) .

Различие утопии23 (позитивного Утопия и антиутопия описания предполагаемых общественных отношений) и антиутопии (негативного их описания и оценки) наиболее существенно в любом варианте классификации утопий. Оно имеет и наиболее глубокие корни в истории утопических предположений. Не удивительно, что многим авторам на Западе различие утопии и антиутопии кажется абсолютным и непреодолимым. В какой-то мере эта идея оказалась воспринятой и у нас (ей отдали свои симпатии, например, Е. Брандис и В. Дмитриевский). Такое преувеличение различий утопии и антиутопии кажется нам не совсем правомерным .

Антиутопия – «противоутопия, утопия наоборот» как «дистпия» (distopia – «плохое место») отличается от утопии (utopia – отсутствующее место) как «эутопии» (eutopia – «хорошее место») отнюдь не механизмом своего возникновения, не познавательным смыслом, не своим отношением к науке, к социальному знанию вообще, и даже не своим оценочным, ценностным смыслом. Она отличается только направленностью, знаком оценки: утопия (или эутопия, или «розовая»

утопия) имеет знак плюс, антиутопия (негативная утопия, дистопия, «черная» – в отличие от «розовой» – утопия) – знак минус .

Обращаем внимание, что термин «утопия» здесь употребляется уже в более узком смысле: не как родовое, а как видовое понятие .

Как и в утопию осознание (вернее, ощущение) назревшего социального изменения необходимо входит в антиутопию, причем в той же достаточно смутной и превращенной форме. Но, либо, последствия такого изменения оцениваются негативно, либо, в общей совокупности назревших изменений усматриваются и раскрываются какие-либо опасные или нежелательные стороны, либо, ставится под сомнение сама возможность таких изменений и т.п. Во всех этих случаях оценка возможных, предположительных изменений (если бы их возможность безусловно отрицалась, не было бы предмета размышления и описания) в конечном счете негативна – во всем возможном диапазоне этого негативного: от легкого сомнения до яростного отрицания, сатиры, памфлета. На всем протяжении истории утопического сознания, истории Утопии (с большой буквы, т.е. утопии в широком, родовом смысле этого понятия) позитивная, «розовая» утопия (утопия с малой буквы, т.е. утопия в узком видовом смысле) развивалась в единстве и взаимосвязи с негативной, «черной» утопией, т.е. с антиутопией .

Идея того, что отрицание чего-то есть вместе с тем и форма утверждения чего-то, противоположного отрицаемому (хотя оно непосредственно не описывалось) – достаточно стара и достаточно банальна. Однако применение этой общей истины к утопии и антиутопии почему-то вызывает сомнения и напрасно. Утопия, утопическое сознание не отменяют никаких общих принципов освоения окружающего мира человеческим сознанием, не представляют особого исключения из этих правил .

Антиутопии (равно как и утопии) могут быть просоциалистическими и могут быть пробуржуазными. Здесь налицо качественное различие идеологий, но не различие конкретных способов отражения общественных явлений или литературных форм. И антиутопия социалистической, и буржуазной направленности может быть доведена до самых крайних форм, когда что-либо не просто отрицается, но и подвергается сатирическому осмеянию. Это – антиутопии типа памфлета .

Но и среди позитивных утопий мы находим аналогичные приемы преувеличения достоинств ожидаемых и положительно оцениваемых изменений в обществе. Это – так называемые «розовые» утопии. Различие же, таким образом, оказывается лишь в направлении оценки, а не в способе подхода к реальному миру, не в методе его познания .

Весьма жесткое разграничение утоИдеал и вариант пии и антиутопии (даже при признании их общего корня, их принципиального противоречивого единства в Утопии: утопии с большой буквы) было все же до известной степени правомерно для утопии прежней, традиционной. Однако и здесь современность внесла свои коррективы .

Развитие социального знания в целом, широкое распространение идей диалектичности всех процессов в обществе (сознательное – в системе социалистического мировоззрения, стихийное – в системе буржуазного), практическое столкновение в быстро меняющемся мире с текучестью, относительностью всех социальных явлений, понятий, представлений – все это привело к существенному изменению в содержании утопического умозаключения .

Раньше Утопия прямо и непосредственно, без всякого вуалирования, опосредования, без всяких превращенных форм либо утверждала (утопия), либо ниспровергала (антиутопия) идеал. И для современной утопии проблема идеала остается одной из центральных: конкретная форма идеала выступает как отношение целей и устремлений того или иного социального класса, строя. Через эту форму в значительной мере реализуется идеологическая основа утопии. Однако в современной утопии (и особенно в ее литературном варианте – самом массовом и распространенном сейчас) идеал выступает по преимуществу лишь опосредованно, лишь в превращенных формах. Непосредственно же современная утопия исследует варианты общественного развития .

При этом сам выбор возможных вариантов, оценка того или иного варианта и т.п. осуществляются с позиций определенного класса или социального слоя. Утопия сейчас не менее (если не более) партийна, чем она была раньше. Но ее идеологическая подоплека (и в том числе проблема идеала: его утверждения или отрицания) реализуется теперь через форму, порожденную современным социальным знанием – через вариант. Вариантность исторического процесса (в том числе и в границах его закономерного хода, если таковая закономерность признана автором утопии), рассмотрение возможного хода общественного процесса в виде варианта развития, сравнение утопий как сравнение вариантов (в основе которых лежат различия мировоззрения, классовой позиции) – такова безусловно преобладающая сейчас особенность содержания современной Утопии .

Быстрое развитие науки, повышение ее роли во всех без исключения сторонах жизни общества, постепенное становление нового исторического типа сознания – научного не могло не отразиться на современной утопии. Одним из направлений этого влияния науки на утопию является тот факт, что современная утопия во всех случаях не может рассчитывать на слепое доверие, на то, что ее постулаты будут приняты на веру. Она необходимо усваивает внешний механизм, внешнюю (точнее: формальную) логику современной науки: она рассматривает, просчитывает и сопоставляет варианты. Порой ее идеологическая подоплека очевидна, но не менее часто она стремится скрыть эту подоплеку (это в первую очередь относится, конечно, к буржуазной утопии), замаскировать ее ширмой объективности, видимостью бесстрастного, математического исчисления вариантов .

А достаточно часто бывает и так, что автор сам не отдает себе полный отчет, с каких мировоззренческих позиций сотворена им утопия, какова вся (а не только им самим конкретно представленная) совокупность идеологических постулатов его же собственным соображением созданной утопии. Не случайно ведь сама по себе проблематичность оценок социальных изменений стала сегодня одной из излюбленных тем Новой Утопии .

Для современной утопии характерно обычно такое переплетение формальных изобразительных средств, что попытки жесткой классификации рано или поздно неизбежно ставят исследователя в тупик:

в одном и том же произведении оказываются и элементы «розовой»

утопии, и просто утопии, и антиутопии, и памфлета... Все такого рода нюансы чрезвычайно трудно отделимы друг от друга: утопия постепенно осваивает диалектическое описание мира, диалектический подход к нему .

Утопия не может превратиться в строгую науку, не перестав быть собой, – именно утопией, со своим особым видением мира, своей его интерпретацией, своей методой его оценки. Но утопия может тяготеть к метафизическому методу: тогда она – сплошная утеха для любителей все разложить по полочкам с этикеточками. А может тяготеть к диалектическому методу: тогда наш классификатор хватается за голову. Но зато выигрывает главный для утопии человек – читатель. И это – самое главное .

Вопрос о связи между формами Историческая ситуация Утопии и социальными интересами класи форма Утопии сов не прост. Связь такая есть, хотя она далеко не столь прямолинейна, как это кажется тем, кто, не мудрствуя лукаво, приписывает все позитивные утопии «подымающемуся» классу, все антиутопии – «нисходящему». Сторонники такой точки зрения, улавливая наличие реальной тенденции, вместе с тем спрямляют, огрубляют ее, серьезно поступаясь истиной .

Позитивная утопия в идее, в концепции может быть свойственна и «нисходящему» классу и «восходящему». Трудно сделать здесь арифметическое сопоставление: считать идеи и концепции с высокой степенью точности пока никто не умеет. Однако даже пример современного капитализма наглядно показывает, что дело не в самом по себе отсутствии позитивных утопий. Теории «конвергенции», «постиндустриального общества», «научного общества» и т.п. – разве это не утопии со знаком «+»?

Суть дела в том, что на разных этапах истории того или иного класса меняется, как правило, литературная форма утопий. В таком способе выражения интересов, устремлений, чаяний класса как утопия, образная ее форма – наиболее популярная и доступная для самого широкого круга людей – оказывается в чем-то очень существенном много сложнее, если хотите, труднее, чем форма изложения непосредственно в виде концепции, наукообразного умозаключения и т.п. Требуется более полно, более наглядно и конкретно представлять себе изображаемое, более эмоционально к нему относиться .

Историческая закономерность неосознанно и неуправляемо проявляется в том, что у «нисходящего» класса (например, у буржуазии в наше время) попытки отрицания нового осуществляются с большим накалом эмоций, с большей обстоятельностью и видимой убедительностью, чем попытки утверждать и удерживать старое. Утопия ведь не может быть сведена к «чистой» логике: она всегда эмоциональна, по самой сути своей всегда выражает скорее желание, устремление, чем рассчитанное убеждение. Утопия поэтому во многих главных своих позициях отправляется не столько от логики мировоззрения, сколько от эмоции мироощущения, обусловленной общим, целостным восприятием текущей социальной реальности. Но в эпоху «нисхождения» того или иного класса общее мироощущение даже у его адептов оказывается, в конечном счете, в конечном итоге в целом неблагоприятным. Видения Апокалипсиса стоят перед глазами чаще и убедительнее: историческая закономерность хотя бы в такой превращенной форме перевешивает в сознании собственные эгоистические симпатии авторов сочинений на утопические темы. Тем более, что у нового автора всегда много действительных, реальных слабостей, вдохновляющих авторов враждебных ему антиутопий .

Закономерность истории проявляется не в нехватке самих по себе позитивных утопий у «нисходящего» класса и избытке их у «восходящего». Сами по себе утопические идеи распределяются, скорее всего, более или менее равномерно. Дело, очевидно, в том, что класс «нисходящий» оказывается способным на максимум эмоций и максимум вдохновения именно в борьбе с новым. А потому его антиутопии более образны, доступнее и кажутся более убедительными, чем позитивные утопии. У «восходящего» же класса наоборот: большую часть пафоса он вкладывает в провидение своих грядущих побед.. .

Вместе с тем прослеживается и опСтарая Утопия и «новая»

ределенное соотношение элементов СтаАнтиутопия рой Утопии и Новой Утопии в связи с мировоззренческой позицией той или иной антиутопии .

Прогрессивная современная литературная утопия (не только та, которая непосредственно исходит из идей научного социализма, но и та, которая отражает вообще демократические тенденции в современном сознании) равно как в виде позитивной утопии, так и в виде антиутопии стремится не противопоставлять себя научному социальному знанию, не отрываться от него.

Буржуазная же консервативная утопия в своей позитивной ветви, как мы уже отмечали, много менее тяготеет к литературно-художественной форме, а в своей антиутопической ветви вынужденно акцентирует скорее чисто эмоциональную сторону, чем логическую:

как у идеологов всякого уходящего класса, ненависть к новому прогрессивному слепит глаза авторам консервативной буржуазной антиутопии .

Именно в консервативной буржуазной антиутопии наиболее живучими оказались все основные элементы традиционного, «старого» утопизма:

консерватизм содержания необходимо увлекает ее либо к консервативной же форме, далекой от науки, открыто утверждающей неподвижность социального мира, либо к иррационально-фантастической туманной форме чисто эмоционального отрицания нового, маскирующей внутреннее утверждение незыблемости старого .

Антиутопии прогрессивного направления стремятся и в своем отрицании каких-то социальных тенденций опереться на логику, на какието посылки, уходящие в конечном счете корнями в научное понимание мира. Консервативная же буржуазная антиутопия, как правило, памфлет и только памфлет: эмоциональное отрицание, не тяготеющее особенно к глубокому логическому обоснованию своих антипатий.24 Именно такого рода антиутопиями-памфлетами, в частности, – являются столь характерные произведения буржуазного консервативного утопизма, как «Мы» Евгения Замятина (1920 г.), «Отважный новый мир» Олдоса Хаксли (1932 г.), «1984» Джорджа Оруэлла (1949 г.). Авторы этих антиутопий в самом их контексте только отрицают .

Перед нами застывшая, окрашенная в трагические тона, фотография неподвижного, по своей сути мертвого мира. У него нет цели, ему не свойственны движение, изменение, развитие. Этот мир призван только отталкивать, ибо в нем нет внутренней созидающей силы, в нем вообще нет каких-либо источников движения: в этом мире возможны лишь события (составляющие сюжет), но изменений в нем быть не может .

Вот почему антиутопии этого рода по своему внутреннему смыслу, по своей внутренней механике ближе стоят к старой, традиционной утопии XVI-XVII вв., чем к современной литературной утопии в ее лучших образцах – произведениях Рэя Бредбери, Клиффорда Саймака, Станислава Лема, Роберта Мерля, Курта Воннегута, Ивана Ефремова, Аркадия и Бориса Стругацких.. .

И позитивная утопия и антиутопия не одинаковы даже по своей внутренней логике, по своей архитектонике, своей литературной форме, не говоря, конечно, уж о своем содержании, своей социальной направленности, своей роли. Литературная форма отнюдь не остается и в утопии безразличной к ее мировоззренческой основе, ее содержанию. Прогрессивное содержание утопии необходимо обусловливает в конечном счете ее тяготение и к более прогрессивным, более совреПод этим углом зрения весьма любопытно проследить, как определяет само понятие антиутопии один из теоретиков и апологетов буржуазного, консервативного ее варианта Фред Полак: «Антиутопия не выворачивает этот мир наизнанку, заменяя его позитивные ценности негативными; она поступает так лишь с миром утопии. Антиутопия является карикатурой на утопию. Она пользуется специальными методами утопического мышления о будущем, чтобы прилагать их не к реальности, а к утопической литературе о будущем, с целью ее разрушения» (F.L. Polak. The Image of the Future, vol. 1-2; N.-Y.-Leiden, 1961. Vol. 2 .

P. 28-29) .

менным формам. Различия в том или ином конкретном случае в степени талантливости авторов тех или иных конкретных произведений, и другие конкретные привходящие обстоятельства не должны заслонять для нас этой общей конечной тенденции .

Консервативная буржуазная антиутопия вынуждена трактовать противоречивость развития как порочность самой идеи развития; вариантность развития – как отсутствие закономерности в социальных изменениях; трудности роста, недостатки, ошибки становления нового – как невозможность какого-либо прогресса в социальных отношениях вообще; гибель старого, изжившего себя мира – как гибель человечества и цивилизации вообще. Консервативная буржуазная антиутопия даже в будущем видит лишь прошлое; она ищет разрешения противоречий общества не в его развитии, а в... его неподвижности. По самой своей сути она метафизична, антидиалектична. Максимум гибкости, на которую она способна, – это оборотная сторона метафизики: абсолютный и беспросветный релятивизм. Вот почему ее внутренняя конструкция, ее внутренняя механика, при всем поверхностном, иллюзорном антураже новаций, остается той же, что у «старой», донаучной (и «вместонаучной») утопии .

История сыграла с консервативной буржуазной утопией злую шутку. Пытаясь создать антиутопии, направленные по замыслу авторов главным образом против марксистского социализма, О. Хаксли, Евг. Замятин, Дж. Оруэлл фактически создали произведения, отрицающие прежде всего государственно-монополистический капитализм, фашистский тоталитаризм и так называемый «казарменный коммунизм». Как убедительно показала история, мир, изображенный Замятиным, Оруэллом, Хаксли, по существу своему ничего общего не имеет с настоящим научным коммунизмом. Налицо оказался характерный – и трагический для творцов консервативных антиутопий – парадокс подстановки: свои пороки они попытались выдать за наши пороки, свое будущее – за наше будущее.. .

Авторы современных буржуазных консервативных антиутопий попали в безвыходное положение по отношению к развитию мира и идейному осознанию этого развития: гибель капитализма так же настойчиво и столь же очевидно стучит в дверь, как когда-то гибель рабовладельчества в императорском Риме и гибель феодализма – во Франции Людовика XVI, но будущее – социалистическое будущее – ужасает консервативного буржуазного утописта, не менее, чем гибель вообще, не может уложиться в его сознании, отвергается им с порога .

§ 4. Утопия и социальное прогнозирование

–  –  –

Понятие будущего не так уж старо, как это может показаться с первого взгляда .

Ощущение движения времени не Социальное время только для себя лично (этого движения, и идея будущего – увы, не заметить нельзя), но и для общеили был ли сэр Томас ства в целом, может появиться только Мор прогнозистом?

тогда, когда в пределах индивидуальной жизни каждого поколения в этом обществе будут происходить какието существенные изменения, имеющие сколько-нибудь просматривающуюся тенденцию. Скорость существенных изменений в общественных отношениях должна в своей непосредственно наблюдаемой форме превысить какой-то определенный уровень, чтобы стать явной и в пределах индивидуальной жизни человека. Но такой скорости общественное развитие достигает лишь в эпоху разложения феодализма и начала быстрого развития буржуазных отношений.25 Пока представления о движении исторического, социального времени не станут достаточно устойчивыми, нет достаточных оснований говорить и о попытках предвидения будущего. Идея Страшного суда в христианской религии, все идеи конца света и т.п. порождены тем, что у истории было зафиксировано начало, а, следовательно, соответственно сознанию того времени, должен был быть найден и конец. Здесь нет в полной мере прогностической идеи – идеи будущего – поскольку нет идеи развития. Общество не развивается по направлению к своему «концу», а по существу ждет этого «конца», оставаясь в принципе неподвижным. Все изменения в общественной жизни для создания этой эпохи представляют собой лишь следствие и итоговую К. Маркс и Ф. Энгельс еще в «Манифесте Коммунистической партии» отмечали резкое ускорение хода истории с выступлением буржуазии на авансцену социального процесса. В частности, они пишут: «...Буржуазия менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые» (Соч. Т. 4. С. 429) .

сумму смены индивидуальных жизней, наложение друг на друга различных индивидуальных воль, характеров, судеб. Система, последовательность в этом изменении если и есть, то только такая, которая может быть сведена опять-таки к изменениям отдельных личностей:

например, падение (или, наоборот, укрепление) нравов.. .

Суждение о «конце» света и есть в строгом и историческом смысле слова пророчество. Предметом пророчества является не изменения в движении общества, а какое-то конечное его состояние: то ли сгорит мир наш в адском пламени, то ли зальют его воды бесконечные, то ли придет Судья Верховный... Пророчество не содержало в себе движения по времени: содержанием его было определенное событие, предопределенное заранее свыше и теперь только угаданное по каким-то приметам.

Тем более, что «верных» примет всегда хватало:

то затмение, то наводнение, то сушь, то комета, то мальчик-уродец родился, то камень упал с неба, то саранча налетела.. .

Соответственно этим представлениям об историческом времени не только праутопии древности и средневековья, но и первые подлинные утопии – утопии Т. Мора, Т. Мюнцера, Т. Кампанеллы, Д. Уинстенли и др. – содержат в себе прогностический элемент еще только в зародышевой форме .

Признание существования Бога – единственного творца и вершителя судеб – предполагает отсутствие истории как развития, как закономерного процесса по отношению к которому позиция человека активна, действенна. В средневековой религиозной концепции Мира, коли уж признаны «начало» и «конец», протяженность между началом и концом не содержит в себе качественных изменений, развития (иначе ставилось бы под сомнение идея «конца», а если бы представление о «конце» абсолютизировалось, то деятельность людей лишалась бы общественного смысла). Время здесь по отношению к обществу не имеет протяженности, понимаемой как движение от одного качественного состояния к другому.

Движется только индивидуальное время:

меняются состояния индивида. Общественное же время – это застывшее, «подвешенное» состояние.26 И именно таково время в утопиях Т. Мора и Т. Кампанеллы .

Средневековая концепция времени весьма обстоятельно описана в книге А.Я. Гуревича «Категории средневековой культуры». М.: «Искусство», 1972 .

Идеальные миры в их утопиях – это длжное, это нравственное предначертание. Граница между реальным и должным пролегает в душе каждого отдельного индивида. А поскольку изображаемое в Утопии – невиданное и для окружающего мира мало реальное (чтобы не сказать прямо: нереальное), идеальное состояние многих (большинства или даже всех) людей, то приходится эту «воображаемую реальность» Утопии отделить от истинной реальности хотя бы в пространстве. Реальное отделено от утопического у самого Т. Мора не временем, а пространством (точнее, может быть: не столько временем, сколько пространством). Остров Утопия не нанесен прежде всего на географические карты и уже только как всякое должное, всегда предположительно реализуемое в будущем, отделен какой-то неопределенной дистанцией и от современного автору времени. Никаких конкретных параметров эта дистанция времени не имеет: не сроки сами по себе, а проявление совокупности индивидуальных устремлений и волевых усилий отделяет время Утопии от исходного времени. Иначе говоря, это – нравственная дистанция, а не разные времена истории .

Сэр Томас Мор не был и не считал себя пророком: содержание его «Утопии» требует действия, а не ожидания каких-то предначертанных свыше событий. Но он не мог считать себя и автором прогноза, т.к .

самого понятия «прогноз» еще не существовало. Прогнозом «Утопия»

может быть названа только сейчас, когда мы сегодняшние понятия и представления обращаем к далекому XVI веку. И все же, в конечном счете, т.е. с общеисторической точки зрения, мы должны признать, что набожный Мор и фанатичный монах Кампанелла сделали, сами того не ведая и не желая, огромный шаг вперед от традиционного религиозного суждения о делах мирских: их утопии являются не попыткой предугадать Божью волю (т.е. не очередной попыткой пророчествовать), а предписанием реального человеческого действия. Утопия хотя и была «сконструирована» по нравственным идеям Божественного Провидения, но осуществить ее уже был призван сам человек. Нам здесь не предрекают неизбежность божьей благодати, а призывают делать историю: пусть пока еще во имя божье, но делать-то надо самим.. .

Поскольку утопия Томаса Мора является программой реального человеческого действия и предполагает активную социальную практику человека, она должна ретроспективно оцениваться нами не как пророчество, а как зародыш социального прогноза .

В XVIII в. прогнозирующий харакУтопическое тер утопии проявляется уже в полной прогнозирование и мере: идея линейности времени становитпрогнозирующая ся в эпоху буржуазных революций все утопия более очевидной и утопия становится одной из основных форм выражения этой идеи. Утопия-программа (см. об этом выше) по своему содержанию необходимо ориентирована в будущее и прежде всего в будущее. Однако у прогнозирующей стороны этой утопии есть свои особенности, отражающие ее историческое место .

Будущее в утопии XVIII в. раскрывается не как закономерное состояние общества, которое необходимо должно наступить. Точных координат будущего в историческом времени у этой утопии все еще нет: прогнозируемое будущее может начаться через год, может – через столетие... Единственным безусловным критерием наступления желаемого и прогнозируемого будущего является сознательное принятие идеи этого будущего наиболее активной частью общества, способной привести в движение всю массу людей, подчинить их своей воле, своим целям. Основной сферой, явной и не явной, развертывания этой утопии уже является именно историческое время, а не пространство .

В этом времени уже достаточно определились понятия прошлого, настоящего, будущего. Однако полноценной меры социального и исторического времени – закономерности его движения, его точного измерения, точного шкалирования – все еще нет. Утопия приобрела здесь явно выраженный прогнозирующий характер, но сама прогнозирование все еще представляет собой только утопию .

У классиков критического утопического социализма – А. СенСимона, Ш. Фурье, Р. Оуэна – методологические элементы прогнозирования получают дальнейшее развитие. Здесь впервые появляется понимание того, что существует определенная объективная историческая дистанция реализации прогнозируемого желанного будущего, и что эта дистанция вытекает из определенной закономерности развития общества (особенно четко эта идея проявилась в концепции стадий исторического прогресса Ш. Фурье). Сам ход исторического процесса трактуется еще идеалистически, еще слишком многое связывается с простым усвоением идей справедливого устройства общества, с возможностями «великих мира сего» и т.п. Но здесь уже налицо попытка найти средства прогнозирования: закономерности связи исторических времен, обоснования достаточно строгой объективной детерминации будущего, объективные критерии для оценки исторической дистанции, отделяющей настоящее от прогнозируемого будущего. Все эти поиски пока ведутся на ниве утопии, но в них все явственнее проглядываются черты будущего научного подхода .

Утопия здесь – уже движение именно и только по оси исторического времени. Перемещение в пространстве (как, например, у Э.Кабэ в его «Путешествии в Икарию») является здесь совершенно явственным условным приемом, позволяющим создать образную модель будущего (т.е. «временнго», а не «пространственного») состояния. Отныне и впредь – вплоть до сегодняшних дней – перемещение в пространстве выступает в утопии лишь в качестве средства исследовать изменения вследствие перемещения по оси социального и исторического времени .

В утопии этого периода уже вполне отчетливо выступает диалектическое единство ее прогностической стороны, призванной создать модель гипотетического будущего, и ретроспективной стороны, призванной оценить современность с точки зрения этого изображенного в утопии гипотетического будущего. В своем развитом виде утопия всегда и необходимо есть неразрывное и противоречивое единство этих двух сторон. Автор утопии сам может стремиться к решению только одной части задачи: или дать образ будущего, или подвергнуть оценке (зачастую оценке критической – вплоть до памфлета) настоящее. Однако решение одной части задачи необходимо вызывает к жизни, хотел того автор или нет, и вторую. Поскольку в утопиях конца XVIII – начала XIX в. сформировалась более или менее прогностическая сторона, достигла аналогичной степени развития и ретроспективная .

Переворот в социальном знании, Научное совершенный К. Марксом и Ф. Энгельпрогнозирование и сом, превращение социализма из утопии в современная утопия науки означают появление строго научной методологии и теории социального прогнозирования .

Уже «Манифест коммунистической партии» (мы не говорим здесь о столь значительных, но в те годы оставшихся неопубликованными работах, как «Экономическо-философские» рукописи К. Маркса, «Немецкая идеология» К. Маркса и Ф. Энгельса и др.) представляет собой гениальный образец строго научного социального прогнозирования, где узкие границы утопического прогнозирования преодолены полностью. В ряде других своих работ классики марксизма-ленинизма оставили нам образцы блестящего по обоснованию, глубине и масштабу прогнозируемых явлений долгосрочного социального прогноза .

Здесь нет необходимости более подробно писать об этом: существует чрезвычайно обширная и весьма обстоятельная специальная литература. Мы же сосредоточим свое внимание на относительно мало исследованном и освещенном вопросе: соотношение современной научной социальной прогностики и прогностических элементов социальной утопии (преимущественно утопии III – литературно-художественной формы современной утопии) .

Буржуазные критики марксизма, объявляющие его лишь разновидностью утопического социализма, улавливают (если говорить от гносеологических корнях их нападок на марксизм) первостепенную роль самой идеи революционного преобразования общества в возникновении марксизма как цельного мировоззрения. Однако они не понимают, что суть марксизма никак не сводима к элементарной механической преемственности относительно идей утопического социализма, не понимают, что марксизм осуществил революционный переворот и в самой идее социализма, «посадив» ее на прочный фундамент современной науки. Сама по себе идея социализма в марксистском мировоззрении потеряла характер утопии – характер преимущественно ценностного, вероятностного, фантастического и интуитивного представления о будущем более справедливом устройстве общества. Сама по себе возможность социалистического будущего человечества стала теперь элементом научного знания, что как раз и остается скрытым для буржуазных критиков марксизма .

Однако означает ли это, что в системе научного мировоззрения и в научной прогностике, в частности, полностью и в принципе исключено наличие каких-то частных форм утопии? Нам кажется, что более справедливо обратное мнение: какие-то определенные (частные для мировоззрения в целом) элементы утопии в трансформированном виде неизбежно находят свое место и в системе социального прогнозирования, основанного на научном фундаменте. Место и роль этих частных утопических элементов специфичны, они по природе своей иные, чем в мировоззрении, не опирающемся на научное знание об обществе. Но само наличие таких элементов не противоречит общему научному обоснованию прогнозирования .

Отдельные частные элементы утопических представлений необходимо сопутствуют научному в целом мировоззрению, научному прогнозу социального развития, как элементы интуитивного знания, как «предполье» науки, как предположительная, еще не доказанная гипотеза, опирающаяся на так называемую субъективную вероятность высказанного мнения.27 Эти элементы утопии в принципе будут располагаться на периферии, на самых дальних «границах» данного научного знания о будущих состояниях общества, на его стыках с собственно ценностным восприятием мира .

В системе научного мировоззрения современная утопия потеряла, конечно, свою прежнюю монополию на создание образов будущего, на прогнозирование. Утопия не должна и не может заменить научный прогноз. Вместе с тем у научного прогноза есть ряд таких качеств, которые ограничивают его возможности (одновременно делая его, вместе с тем, достаточно строго научным), оставляя, если так можно выразиться, «поле деятельности» и для утопии .

Во-первых, научное предвидение начинается на достаточно высоком уровне накопления и переработки информации. Требования утопии не столь высоки и по существу тяготеют преимущественно лишь к требованию научности в самой логике развития своей темы и в самой общей методологии анализа, к требованию научности лишь наиболее фундаментальных, базовых посылок. Возможности использования в прогнозировании фантазии, опирающейся на научную интуицию, делают границы утопического прогнозирования несравненно более широкими, чем возможности одного только строгого научного прогноза. Поэтому утопия выполняет пионерные функции в исследовании многих социальных проблем и, в особенности, – проблем социального прогнозирования .

Субъективная вероятность в «Философской энциклопедии» определяется следующим образом: «...мера субъективной уверенности, определяемой имеющейся в распоряжении данного человека информацией (или, наоборот) отсутствием сведений о каких-то обстоятельствах, существенно влияющих на наступление (или ненаступление данного события), а также психологическими особенностями человека, играющими важную роль при оценке им правдоподобия того или иного события» (А.Яглом. Вероятность. «Философская энциклопедия». Т. 1. М., 1960. С. 244). «...Неподтвержденная гипотеза еще не является научным предложением» (Н.И. Кондаков. Введение в логику. М.: Наука, 1967. С.65) .

Во-вторых, научное социальное прогнозирование представляет самостоятельную ветвь современной науки со всеми вытекающими отсюда последствиями: узко специализированным языком, особым понятийным аппаратом, своей символикой и т.п. Между тем сами проблемы социального прогнозирования представляют если еще и не всеобщий, то, во всяком случае, чрезвычайно широкий интерес. Для современной эпохи характерна возрастающая массовость социального творчества, возрастающая потребность активного в нем участия, независимо от профессиональной принадлежности, специального образования и т.п. Поэтому изложенное научным, узко специализированным языком должно быть переведено на общепонятное изложение общеупотребительным языком. И кроме современной литературной утопии в облике научной фантастики выполнить эту функцию некому. Тем более что такая утопия фактически переводит на общеупотребительный язык не только собственно конкретную научную информацию прогноза, но одновременно и более широкий круг других специальных и философских проблем. Современная научная фантастика (социальное и познавательное знание которой еще очень часто недооценивается нашей профессиональной философией) неразрывно связана с «фантастическими» идеями, опирающимися на научную методологию и, как правило, строит свои «фантастические» сюжеты на гипотетической базе современной науки .

В-третьих, научное социальное прогнозирование, имеющее дело с объектом, одним из главных свойств которого является вариантность состояний в очень широкой полосе вероятности, фактически не имеет иных способов моделирования различных вариантов, особенно в целостном виде, кроме как в образной форме. Однако образная модель абстрактной социально-философской идеи, образная модель гипотетического варианта социального состояния (к какому бы времени не относилось это гипотетическое состояние) суть не что иное, как утопия. Здесь утопия выступает как прямое продолжение и необходимый инструмент научного социального прогнозирования, как его необходимое дополнение, тем более, если прогнозирование понимать достаточно широко: как прогнозирование не только возможных вариантов будущего состояния общества, но и попросту любых гипотетически возможных социальных ситуаций. Образная же форма моделирования (т.е. форма литературной утопии в облике научной фантастики) позволяет особенно выпукло представить себе и сравнить альтернативы развития состоявшихся ситуаций и, что особенно важно, тех ситуаций, которые еще могут или должны состояться .

Кроме того, социальное научное знание (как, впрочем, и всякое другое научное знание), само по себе почти лишено собственно эмоционального содержания, хотя всегда идеологично и содержит в себе ценностные аспекты истины. Поэтому строгое научное знание само по себе, по своему содержанию, способно лишь в минимальной степени вызывать эмоциональный отклик, воздействовать на эмоциональный мир индивида. Однако в условиях столкновения различных систем ценностей, различных систем и вариантов идеологий эффективность эмоционального воздействия знания имеет существенное значение и в его распространении, и в его усвоении. Современная утопия, тяготеющая к художественной литературной форме в облике научной фантастики, обеспечивает эмоциональное отношение массового читателя к той или иной доктрине, обеспечивает сопереживание с той или иной идеей через сопереживание с судьбами литературных персонажей .

Этот эмоциональный эффект соответствует одному из наиболее существенных элементов современного мироощущения – чувству причастности к глобальным социальным процессам, свойственному широкой массе людей в развитом современном обществе. Чувство это может реализовываться в весьма различных конкретных формах, оно может быть пассивным и активным, оно может искусственно приглушаться или, наоборот, стимулироваться социоинженерными средствами, – но во всех случаях оно отражает все возрастающую тесноту связей в современном обществе .

В системе научного прогнозирования элементы утопии проявляются чаще всего в следующих основных видах:

а) предполагаемые варианты (или один вариант) будущего не безусловны; хотя все развитие многовариантно, в последствии реализуется лишь один какой-либо вариант;

б) нет строгой возможности точно обосновать сроки реализации предвидимых вариантов, даже если безусловная реализуемость какоголибо одного данного варианта уже в принципе доказана;

в) предвидимое состояние настолько отдалено от существующего состояния и качественно от него отлично, что неизбежно эмоционально субъективно окрашивается (позитивно или негативно); при этом критерии оценки будущего состояния черпаются в иной – современной – социальной действительности;

г) качественное различие предвидимого состояния и существующей ситуации, при вполне научно обоснованной возможности предположить основное направление развития будущего состояния, не дает, однако, возможности достаточно строго вскрыть внутреннюю противоречивость, внутреннюю динамичность предполагаемого состояния .

В приведенном выше перечне возможных в научном мировоззрении проявлений элементов утопии нами сделан акцент на объективные гносеологические причины, способствующие их появлению .

Однако есть еще и субъективные причины, когда «...субъективный рассудок, жизненные условия, объем познания и степень развития мышления»28 данного исследователя плюс его формальный или неформальный авторитет в обществе могут способствовать появлению элементов утопии в научной социальной теории при отсутствии какойлибо объективной необходимости в этом .

Можно предположить, что субъективные причины появления элементов утопии элементов в научном прогнозировании, которые надо считать рецидивами донаучной стадии в прогнозировании общественных процессов, со временем по мере развития и совершенствования научного прогнозирования, по мере укрепления его общетеоретической, мировоззренческой базы постепенно будут сходить на нет .

Но главные объективные причины закономерного и устойчивого появления элементов утопии в научном прогнозировании остаются. Мало того, растущая потребность в осуществлении все более разностороннего и долгосрочного социального прогнозирования как основания для решения текущих проблем создает необходимость расширения круга случаев применения форм литературной утопии на «пограничной полосе» долгосрочных социальных прогнозов .

Наличие таких частных утопических элементов в научном социальном прогнозировании в «нормальной» пропорции и на своем месте – в частности, на его границе, на «периферии» его научного основания – не только не вредит научному мировоззрению как целому, но и является одним из «ферментов», стимулирующих его развитие, поскольку эти Этими признаками (помимо, конечно, объективно-исторических) Ф. Энгельс в «Развитии социализма от утопии к науке» характеризует вариантность утопических идей у того или иного социалиста-утописта (см.: Соч. Т. 19. С. 201) .

утопические элементы требуют полной мобилизации неотъемлемой от всякого научного знания фантазии.29 По существу всякое гипотетическое суждение в области общественных отношений содержит в себе какие-то элементы не просто предсказательного характера, но и преднаучные (утопические, фантастические по своей форме). Процесс переработки гипотезы (а чаще, целой совокупности гипотез) в теорию необходимо сопровождается выявлением этих утопических, преднаучных вкраплений, размещавшихся на самой границе поисков нового знания .

Однако без такого рода «пограничных» допущений вообще не был бы возможен поиск нового, осмысление новых явлений в общественном развитии, прогностический поиск социальной науки .

У социального прогнозирования Социальная интуиция есть своя именно для него специфическая и ее мировоззренческая методика построения моделей будущего .

основа

Три основных способа, тесно друг с другом связанных и взаимообусловленных, образуют ядро этой методики:

продолжение основных тенденций развития прошлого и настоящего в будущее (метод экстраполяции), построение моделей будущего в соответствии со сходными явлениями в прошлом и настоящем (метод аналогии), построение гипотетической модели будущего без прямой и видимой логической процедуры, по «озарению», т.е. путем непосредственного внутреннего созерцания гипотетического состояния общества (метод интуиции).30 Необходимой основой для всех этих методов является общесоциологическая теория, непосредственно входящая в мировоззрение и органически единая с идеологической позицией данной личности, социальной группы, класса. Накопление знания всеми науками (и гуманитарными в первую очередь, поскольку речь идет о «...Нелепо отрицать роль фантазии и в самой строгой науке» (В.И. Ленин. Философские тетради. Соч. Т. 29. Изд. 5-е. С. 330). «...Разумная фантазия правомерна в области, которая лежит вне границ применимости уже установленных законов... Она является основой научных гипотез, еще не имеющих фундамента последовательной теории. Поле для таких гипотез часто возникает в связи с выяснением границ применимости известных законов..., и, особенно, причин появления этих границ...» (И.М. Лившиц. «Невозможное» и «невероятное» (В сб.:

«Симпозиум «Творчество и современный научный прогресс». Тез. и аннотации. Л., 1966. С. 22) .

По методологии и методике социальных прогнозов существует обширная специальная и научно-популярная литература как отечественная, так и зарубежная (многое из которой переведено на русский язык в 1950-70-е гг.) .

социальном прогнозировании) образует «строительный материал» для выработки социальных прогнозов .

В зависимости от прогнозируемой перспективы меняется и роль тех или иных методов прогнозирования в построении картины предполагаемого будущего. Строится ли та картина действительно с прогностической целью: описать и оценить гипотетическое будущее, либо конечной целью является ретроспективный анализ современности (когда гипотетическое будущее служит не более чем средством для оценки современных нам тенденций и явлений), – применение основных методов прогнозирования не меняется .

Краткосрочный социальный прогноз: сущностные изменения в общественных отношениях сравнительно невелики и центр тяжести изменений лежит в области техники производства, торговли, быта, в области частных сторон организации труда и быта. Основной метод прогнозирования – экстраполяция; значение метода аналогии существенно меньше, а метода интуиции – и вовсе незначительно .

Среднесрочный социальный прогноз: изменяются существенные элементы общественных отношений, но социальная система в целом в главном остается в границах прежнего исторического качества. Основным методом прогнозирования остается экстраполяция; роль методов аналогии и интуиции при этом существенно возрастает, но они остаются на вторых ролях .

Долгосрочный социальный прогноз: качественно меняется сама сущность данной социальной системы, все основные ее главные черты. Социальная система здесь оказывается на какой-то существенно иной ступени своего исторического развития. Изменения в науке и технике могут прогнозироваться только по своим конечным прикладным результатам, но не по средствам их осуществления. Основной метод прогнозирования – интуиция; второстепенный – аналогия. Роль экстраполяции незначительна .

По мере развития научного социального прогнозирования оно все больше и больше оттесняет утопию (как средство моделирования и исследования гипотетических состояний общества) в области именно долгосрочных социальных прогнозов .

То, что составляет содержание краткосрочного прогноза не оставляет практически ничего существенного для воображения и фантазии, необходимо сопутствующих утопии. Все основные изменения укладываются в логику простой экстраполяции, не требуют какихлибо мер по своей популяризации, не нуждаются в специальном эмоциональном «подкреплении», т.е., короче говоря, не нуждаются в утопии и ее особых средствах изображения гипотетического будущего .

Несколько шире поле деятельности утопии в области среднесрочных прогнозов. Однако и здесь, – поскольку логически наиболее строгая, выверенная и проверяемая экстраполяция остается главным методом прогноза, – утопия может преимущественно выполнять лишь функцию иллюстрации в образах тенденций социального развития, но не функцию самостоятельного и существенного исследовательского средства .

И только там, где экстраполяция становится почти бессильной, уступая пальму первенства среди методов построения гипотетического будущего интуиции, роль утопии качественно возрастает. Именно родство главного метода предвидения, метода построения модели гипотетического мира – метода интуиции – объединяет и сближает в этой области социальной прогнозирования литературную утопию и собственно научное прогнозирование. Родство методов обусловливает неизбежно и определенную близость конечных результатов: достоверным в прогнозе может быть лишь общий его стержень, лишь самые главные черты гипотетического будущего, лишь предсказание относительно основного направления развития.31 Интуиция, как известно, возникает и строится не на пустом месте. Ее основанием является вся совокупность полученной ранее социальной информации, организованной в соответствии с общими мировоззренческими позициями автора утопии, его идеологическими симпатиями и антипатиями. Интуиция обусловливает суждения безусловно и преимущественно ценностного характера, суждения, которые в «...Предвидеть означает лишь правильно видеть настоящее и прошлое как находящееся в движении; правильно видеть означает точно определять основные и постоянно существующие элементы процесса. Но абсурдно думать о чисто «объективном» предвидении. У того, кто выступает с предвидением в действительности есть определенная «программа», победы которой он желает, и предвидение является именно элементом этой победы... Поэтому мнение, что определенное мировоззрение заключает в самом себе наивысшую способность к предвидению является ошибкой, порожденной невежественным самодовольством и легкомыслием.. .

...Обычно думают, что любой опыт предвидения предполагает выявление постоянно действующих законов, подобных законам естественных наук. Но эти законы не существуют в предполагаемом абсолютном или механическом смысле» (Антонио Грамши. Избранные произведения. Т. III. М.: Иноиздат, 1959. С. 158-159) .

наименьшей степени можно было бы назвать беспристрастными. Вот почему именно в долгосрочном прогнозе социальная и идеологическая позиция автора реализуется наиболее полно, отчетливо, ярко, причем реализуется независимо от собственных намерений автора. Отсюда вытекают несколько весьма любопытных и характерных парадоксов моделирования гипотетического будущего в социальной утопии (из коих мы упомянем лишь три) .

Предвидение, опирающееся на интуицию, неизбежно вызывает так называемое «смещение социальных целей». Мы определяем цели социального процесса, руководствуясь ценностями своего времени, а при реализации эти цели выступают уже в иной социальной системе, в других системах «измерения» и «отсчета» (оценки) социальных отношений. Налицо не просто историческое изменение, а парадокс развития – возникновение принципиально нового качества будущего. Поэтому то, что представляется сегодня главным в этом предстоящем будущем (и выдвигается сегодня как социальная цель, конечный идеал и т.п.), в самом этом наступившем будущем будет выглядеть совсем не так, как это представлялось нам сегодня, и главным в самой системе этого будущего являться, скорее всего, не будет (а если и будет, то не в той конкретной форме, в какой это сегодня нам представляется) .

Прошедшая история полна таких парадоксов .

Модель гипотетического социального будущего в утопии (или антиутопии) выступает одним из наиболее точных и верных индикаторов породившей ее системы мировоззрения, идеологической позиции .

Анализ утопий с позиций марксистко-ленинского социального знания позволяет установить все самые тонкие нюансы в идеологической системе, которая лежит в основании этой утопии, все основные тенденции, свойственные идеологии. Утопия оказывается самым идеологичным (во всех смыслах и оттенках этого понятия) элементом любого мировоззрения. Именно в силу такой гипертрофированной идеологичности в утопии и по сегодняшний день сохраняется (очевидно, это – ее сущностное свойство) какой-то элемент пророчества: в социальный прогноз предвидения утопии необходимо примешивается больший или меньший оттенок пророчества. Утопия тяготеет к конечным – финальным (хотя бы относительно) состояниям, а не к переходным; в утопии всегда велик (если не доминирует) элемент субъективной вероятности; в утопии позитивное и объективное необходимо подчинено ценностному: объективно историческое в утопии выступает как исторически закономерно обусловленное содержание ее ценностные оснований; утопия никогда не может быть столь безликой, столь всеобщей и усредненной по форме постулирования своих идей, как строгая и объективная научная истина, как последовательный и строгий научный социальный прогноз: утопия обязательно органически неразрывно соединяет с объективно всеобщим сугубо индивидуальные черты своего автора, его эмоциональную уникальность. Все это – сродни пророчеству .

Однако утопия всегда более содержательна, всегда шире и гибче, чем породившая ее идеология. Любопытно, что, например, претендующая на строгую научность современная буржуазная прогностика в области долгосрочных социальных прогнозов ошибается глубже, настойчивее и грубее, чем известная часть (не все конечно) порожденных в системе буржуазного же мировоззрения утопий. Невольные признания буржуазной утопии зачастую невольно опровергают идеологические постулаты буржуазной же идеологии, высказанные в наукоподобной форме. Причем такого рода опровержения осуществляются зачастую против воли автора: очень плохо поддающаяся целенаправленному контролю и проверочным процедурам социальная интуиция здесь играет с автором злую шутку, выводя на всеобщее обозрение то, что сам за собой он не числит и не видит, но что объективный ход истории «контрабандой» подкинул ему в социальное самосознание через социальную практику и ее наблюдение.32 Таковы некоторые парадоксы, порождаемые социальной интуицией в прогностической деятельности современной утопии .

Типичный пример серьезного и глубокого анализа такой ситуации мы находим в статье В.П. Шестакова «Социальная антиутопия Олдоса Хаксли – миф и реальность». Журн .

«Новый мир». 1969. № 7 .

Глава II

МЕТАМОРФОЗЫ ОБРАЗА

–  –  –

Утопические представления в общеПоиски формы стве существуют в самых различных формах. Являясь необходимым элементом мировоззрения, утопия вплетается, проникает в той или иной мере во все формы общественного сознания, составляя их органический элемент. Однако лишь на определенных участках общественного сознания утопия концентрируется, приобретает самостоятельную форму, выступает в целом как утопия. Нас здесь как раз и интересует одна из главных форм обособления утопии – утопия в образной форме литературно-художественного произведения .

Историческое развитие утопии – это не только смена и вариации в содержании, но и поиски формы. Однако и эти поиски не бессистемны .

Синкретизм мышления в древнем мире, нерасчлененность мировоззрения и мироощущения, нерасчлененность словесных форм философского раздумья и образного повествования, и, самое главное – то, что утопическое сознание еще не обособилось в общей системе осмысления мира, – обусловливают такую же неопределенность, невыделенность литературной формы утопии. В средние века эта неопределенность формы утопии сохраняется: к образной форме тяготеют и официальные священные книги религиозных культов и народная утопия (в виде фольклора), и утопические идеи ученых людей (иногда в форме полухудожественных повествований, иногда – в виде богословского трактата или церковной проповеди) .

Поэтому об атомной структуре физических тел – поэму, не только и столько выражавшую эмоции человека по поводу атомистики, сколько излагавшую саму суть теории микрочастиц, можно было написать только тогда, когда, во-первых, естествознание, философия и искусство были еще неразделимы, а во-вторых, когда знание об атомах было столь неполным, умозрительным и недоступным эксперименту, что оно вполне правомерно могло быть выражено в столь нестрогой форме. По аналогии можно сказать, что поэма Лукреция «О природе вещей» – своеобразная «физическая утопия» эпохи ранней зари науки физики .

Возрождение завершило процесс освобождения искусства от монополии религиозных форм. Этот же процесс происходит и с утопией:

светские утопии эпохи зарождавшегося капитализма ищут свою, особую форму, способную вобрать в себя и ярко выразить как само содержание этих утопий, так и реализовать их пропагандистское назначение .

В «Утопии» Томаса Мора светская утопия эпохи зарождавшегося капитализма нашла, наконец, форму наиболее соответствующую ее содержанию: особую форму художественного произведения – полуромана-полутрактата. Наверное, еще и поэтому именно здесь родилось само родовое название утопии: произошло, как говорится, конституциирование образа .

Несколько странная, особая форма художественности у утопических трактатов была замечена достаточно давно. Плодом этих наблюдений стали весьма любопытные термины «государственный роман» или «утопический роман». Формула построения такого «романа» внутренне противоречива – в ней соединены противоположные способы осмысления социального мира: логическая (научная) и образная (художественная). Но именно эта внутренняя противоречивость, органическая, но странная пограничность, и составляют, по нашему мнению, характерную для утопии и наиболее оптимальную для нее форму изложения .

Что собой представляет «Утопия» Томаса Мора и ее многочисленные традиционные аналогии до «Взгляда назад» Эдуарда Беллами и «Вестей ниоткуда» Уильяма Морриса? Ученый трактат, стройную систему логических аргументов? Что-то от этого здесь безусловно есть, но до научной строгости, хотя бы только по логической структуре, только по форме изложения, всем этим утопиям еще далеко .

Да многие из них и вовсе совершенно неприкрыто претендуют прежде всего быть художественными произведениями. Так что, тогда они – обыкновенный роман? Но, увы, уж очень бросается в глаза несоответствие с точки зрения критериев эстетического, критериев художественности таких сосуществующих в одном историческом времени произведений одинаково именуемых романами как «Утопия» Т. Мора и «Дон Кихот» М. Сервантеса, «Путешествие в Икарию» Э. Кабэ и «Красное и черное» Стендаля .

Герой этого странного романа – обычно рассказчик, передающий нам «своими словами» от первого лица идеи автора. В самом лучшем случае (с точки зрения художественности) герой (или несколько героев) – довольно все же схематичная персонификация идеи романа, персонификация состояния общества как целого. Истинный герой такого романа – сама по себе идея, социальное устройство, социальная ситуация, но не сам по себе персонаж. А вместе с тем, – это все-таки роман: нам здесь скорее показывают в образах гипотетические миры, чем строго логически доказывают правомерность (или неправомерность) их существования, их организации, их внутреннего содержания, наконец, их реальной осуществимости .

Трудно подозревать авторов «государственных романов» в такой исключительной несамокритичности, чтобы они совершенно не осознавали художественной особенности (а может быть и слабости?..) своих творений. Трудно подозревать читателя в такой странной неразборчивости в чтении: столь несовершенные, казалось бы, в художественном отношении утопические («государственные») романы распространялись с быстротой и успехом, которым могли бы позавидовать и А. Дюма-отец и Вальтер Скотт. Более того, весьма любопытно, что те «государственные романы», где утопическая идея облекалась в очень уж хорошее художественное обличье, «растворялись» в психологии и приключениях героев, зачастую долгое время оставались нераспознанными в качестве утопий и котировались просто как занимательное чтение. Такая судьба постигла, например, в свое время «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта и «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо, а позднее – «Таинственный остров» Жюля Верна и «Книгу Джунглей»

(рассказы о Маугли) Редьярда Киплинга. Ситуация, как мы видим, была весьма парадоксальной .

Возникновение научной теории общественного развития – марксизма – привело (хотя и не сразу) к вполне четкому размежеванию по форме изложения социальных идей между литературной утопией и научной (или, во всяком случае, претендующей на научность) теорией .

Появилось осознание того факта, что развитое и полное осознание общественным человеком своего места в истории должно носить форму научной теории. Теперь всякие обобщающие и универсальные теории общества излагают, прежде всего, и главным образом, в строго логической, рациональной форме научного трактата. И, наоборот, какая-то часть социальных представлений, сразу задуманная в виде утопии, обнаруживает тенденцию обязательно воплотиться в художественной форме. Окончательное выделение социального прогнозирования в качестве самостоятельной науки еще крепче связало утопические гипотезы социального развития с художественно-литературной формой – с современной научной фантастикой .

Эмоции являются, как считают Эмоции, информация представители одного из перспективных и образность направлений их изучения в современной психологии (см. работы П.В. Симонова), следствием неполноты информации о ком-то или чем-то, с чем / с кем мы входим в непосредственный контакт .

Общее отношение – позитивное или негативное – к этому явлению налицо, однако, уровень информации ниже, чем необходимо для последовательно и строго логически организованного действия, строго планомерной реакции. Реакция организма, получившего какую-то дозу информации, какой-то толчок извне, остается в основном скрытой внутри организма: реакция в силу неполноты информации лишена организующего начала. Действие же, если оно и имеет место, не носит характер планомерно ориентированного и управляемого .

Однако «неполноту информации» надо понимать не только в том смысле, что ее просто мало по количеству. Возможен – и тем более в социальной жизни – и такой вариант, когда самой по себе информации чрезвычайно много, однако, она остается аморфной, неопределенной, несистематизированной, неорганизованной. При всем видимом обилии социальной информации может быть (и в долгосрочных прогнозах обычно бывает), что существует последовательно логическое, строгое и точное представление о целом, т.е. фактически отсутствует код данной информации, ключ к ней. В этом случае целое может быть себе представлено только в виде образной, «действующей» модели, т.е. с помощью литературной утопии в облике научной фантастики .

Следует помнить, что вообще образное отражение мира характеризуется неполнотой информации: образ дает картину целого за счет потери (временного «опущения») какой-то части информации о составе, структуре, элементах объекта познания. Процесс синтеза целого из элементов необходимо сопровождается потерей какой-то части информации об элементах. Очевидно, поэтому образная информация всегда эмоциональна, всегда воздействует не только (а порой и не столько) на разум, на логическое восприятие, но прежде всего на чувства, обусловливая сопереживание с героем художественного, образного произведения .

Авторская идея, воплощенная в образную форму, персонифицированная и драматизированная, усваивается теми, кому она адресована лишь через сопереживание, лишь на основе этого сопереживания, на основе отождествления себя с героями произведения. Признание идеи художественного произведения носит форму сопереживания и идентификации с персонажем. Интуитивная готовность индивида воспринять ту или иную идею (причем эта готовность обусловлена социальным положением индивида, характером его социального самосознания и т.п.) встречается при восприятии такого произведения искусства с теми или иными персонажами, являющимися «живыми» носителями этой идеи, ее воплощением. Если это произведение вызвало сопереживание, отождествление читателя с героями, то оно достигло цели: передало идеи автора читателю. Прежде всего через эмоцию «вторая реальность» искусства получает общественное признание, становится «правдой жизни» .

Принципиально важное значение имеет тот факт, относится ли наша оценка каких-либо представлений в качестве утопии к системе этих представлений в целом, либо только к их совершенно определенной и конкретной – «пограничной», как мы ее называли ранее, – части .

Изложение какой-либо концепции в целом не может сейчас тяготеть непосредственно к образной, художественной форме. Образная форма тут всегда играет подчиненную (хотя и значительную) роль: она иллюстрирует идею, пропагандирует ее, «оживляет» и т.п. Однако основой остается рационально-логическая, наукообразная, по манере, доктринальная форма изложения .

Другое дело, когда характер утопии носят лишь «пограничные»

гипотезы данной системы взглядов. Для них именно образная, художественная форма составляет наиболее типичную, наиболее соответствующую самой их сущности форму изложения .

Наука – это не только (а может быть и не столько) сама по себе дополнительная информация, но еще и особый способ организации этой информации. Можно сказать, что наука по степени жесткости организации информации стоит на качественно более высоком уровне, чем искусство. А иной уровень – это качественно иные все системные свойства, а не только выборочно некоторые. Поэтому утопия, предметом рассмотрения которой является социальная гипотетическая вероятность с существенной неполнотой информации, вполне закономерно тяготеет именно к образной форме. Даже если это не «обычная», а особая форма образного воспроизведения реальности («государственный роман», например), в чем-то более близкая к науке по сравнению с так называемыми традиционными формами искусства, то и тогда это – в главном, в решающем все-таки искусство, а не наука .

Познавательные возможности искусства в области социального знания иной раз склонны недооценивать. Искусству отводится роль преимущественно популяризации или детализации «крупных» идей, пропаганды этих идей и т.п. Если и признают исследовательскую функцию искусства, то относят ее преимущественно к сфере социальной психологии. Однако, пожалуй, более правомерно предположить возможности и непосредственного самостоятельного исследования средствами искусства больших социальных (и собственно социологических и т.п.) проблем. У искусства здесь только должны быть выделены свои особые аспекты объекта исследования и соответствующие специфические методы такого исследования. При этом важно не только помнить отличие искусства от науки, но и в данной особой области социального знания выделить то общее, что объединяет, роднит искусство и науку .

Можно вполне обоснованно утОбразность утопии верждать, что в современной утопии мы как инструмент находим реализацию исследовательской исследования функции искусства, адекватную и по форме и по содержанию .

Образная форма утопии обладает рядом свойств, позволяющих ей – и только ей! – исследовать некоторые социальные проблемы, недоступные другим формам исследования .

1. Утопия всегда опирается на интуитивное знание. Однако некоторая нестрогость этого знания (знания, где логическая нить отнюдь не непрерывна) в субъективном восприятии человека успешно восполняется эмоциональным впечатлением, которое обеспечивает образная форма. Образность и обусловленная ею эмоциональность восприятия служат своего рода компенсирующим фактором по отношению к неполноте знания. Именно там, где одна логика еще (или уже?) бессильна, образность, воздействуя на эмоции, позволяет дополнить, «скрыть» пробелы и «продолжить» аргументы логики .

2. Утопия как художественное произведение является специфической для социальной жизни, как целого, формой, во-первых, моделирования, во-вторых, экспериментирования. Фактически всякое художественное произведение содержит в себе и элементы моделирования социальных ситуаций и какие-то элементы социального экспериментирования (поскольку оно ставит действующих лиц в воображаемые, гипотетические ситуации, да и образы самих персонажей формирует по рецепту типического, т.е. с определенной дозой обобщения и воображения) .

Конечно, художественное произведение, и в частности, утопический роман, – это лишь мысленный, воображаемый эксперимент. Однако специфика социальной жизни, имеющей «память», такова, что сколько-нибудь крупномасштабные (а тем более – глобальные) социальные изменения, как правило, в полном объеме необратимы. Кроме того, эти изменения не так уж легко претворить в жизнь, а любые эксперименты в области социальных отношений чаще всего представляют собой в конечном счете необратимые изменения судеб людей. Любая ошибка здесь может быть не только необратимой, но еще и привести к ужасным, трагическим последствиям. Поэтому единственно реальным методом многовариантного «экспериментирования», всегда доступным для мыслителя, единственно реальным методом предварительной проверки, предварительного сравнения и «проигрывания» вариантов глобальных социальных сдвигов (глобальных в том смысле, что изменения затрагивают не отдельные частные явления в социальной жизни, а всю или почти всю систему социальных отношений) может являться только мысленный, воображаемый, гипотетический «модельный» эксперимент. Этот мысленный, воображаемый эксперимент как раз и осуществляется с помощью системы художественных образов в литературно-художественном произведении. Конечно, мысленный эксперимент применяется широко и в естествознании. Но там он, как правило, сосуществует с практическим, «физическим» экспериментом. Здесь же мысленный эксперимент, моделирование гипотетических социальных ситуаций в образной форме является единственной возможностью проверки глобальных вариантов предполагаемых крупных социальных изменений .

Отдельные, частные стороны социальной жизни могут быть промоделированы и иными, более научными, путями: например, с помощью математических моделей. Частные стороны социальной жизни доступны и прямому экспериментированию на относительно небольших группах людей (хотя и здесь возможности прямого экспериментирования ограничены). Однако эксперименты глобального масштаба без неоднозначных необратимых социальных последствий пока возможны лишь в форме художественного произведения .

У подавляющего большинства современных утопических романов их внутренним содержанием как раз и является тот или иной гипотетический глобальный социальный эксперимент, модель принципиально гипотетически возможного вероятностного, вариантного социального изменения. Целостная, охватывающая общество в его главных чертах, художественная (т.е. приведенная в состояние «действия») модель гипотетического состояния и есть литературнохудожественная утопия. Она имеет свою самостоятельную функцию в познании социального мира, выполняя либо функцию поиска какогото другого пути развития общества, либо функцию проверки ряда вариантов возможного социального изменения .

3. Очень существенным основанием, предопределяющим развитие современной утопии предпочтительно в образной форме, является ее преобразующая, действенная направленность. Утопия – это сублимация исторического нетерпения. Утопия – не только умозрительная проверка варианта, не только доказательство правды, но и призыв к действию. Утопия, образно говоря, – это полководец, ищущий свою армию. Автор утопии не может не быть страстным пропагандистом и агитатором. Отсюда – поиски формы, которая, во-первых, была бы наиболее доступна и понятная широкой массе читателей, во-вторых, воздействовала бы не только на разум, но и на чувства, в-третьих, как всякая пропаганда, подавала бы пропагандируемую идею в выгодном свете, тем более, когда в обосновании этой идее еще пока закономерно имеются логические пробелы .

Характерно, что, например, почти целиком фурьеристская книга Этьена Кабэ «Путешествие в Икарию», имела несравненно больший успех, чем работы самого Шарля Фурье, весьма трудные для понимания даже специалиста .

Можно вспомнить и огромный (причем, именно пропагандистский) читательский успех «Взгляда назад» Эдуарда Беллами, тогда как пересказанные в его романе оригинальные труды мелкобуржуазных утопистов-социалистов XIX в. – в большинстве своем современников Беллами – были известны и доступны лишь весьма и весьма ограниченному кругу читателей .

Проигрывая в логической аргументации – причем, этот проигрыш во многом является вынужденным из-за необходимой неполноты интуитивного знания – автор утопии-романа всегда выигрывает в эмоциональном эффекте, выигрывает в массовости распространения своих взглядов, в их доступности, выигрывает, наконец, в собственно пропагандистской направленности. Вот почему даже безусловно уверенная в себе, в своих аргументах научная теория общественного развития (или, во всяком случае, теория безусловно претендующая на законченную научность с субъективной точки зрения ее творцов и сторонников) всегда находит своих адептов образности, готовых изложить целевые установки теории, и особенно ее «ударные» места – ее прогностические аспекты – в виде художественного произведения – утопического романа .

Надо, однако, подчеркнуть, что, несмотря на неизбежное, вытекающее из самой природы утопии, наличие в ней элементов пропаганды, она ни в коем случае не может быть сведена только и исключительно к популяризации или к пропаганде. Художественная форма в ней также отнюдь не сводима только к поискам максимального пропагандистского эффекта. К сожалению, на практике мы здесь нередко сталкиваемся с непониманием этой казалось бы элементарной идеи не только многими литературными критиками (и не только литературными), но даже и некоторыми авторами самих утопий .

Социальная утопия в литературно-художественной форме выступает как перевод социальной философии и социологии с языка жрецов и посвященных на язык масс. Абстрактная идея здесь не просто популяризуется, но драматизируется: ее не изрекают в бесплотной, неосязаемой форме абстракции,33 а разыгрывают в «драме идей». Персонажи в этой «драме идей» – лишь призраки, но их бесАбстрактные объекты не имеют независимого онтологического существования наряду с реальными вещами, а являются лишь средством говорить о реальных вещах»

(А.Т. Артюх. О природе абстрактных объектов и способах их построения. В кн.: Логика и методология науки. М.: Наука, 1967. С. 162) .

плотность прикрыта одеждой, а дистанция между образом и зрителем не позволяет рукой, наощупь, установить пустоту под маской и хитоном. На подмостках сцены литературной утопии такого рода персонаж-призрак вполне успешно выполняет роли истинных персонажей – не только в идее, но и во плоти... Философский и социологический язык не только специалистов, а всех заинтересованных (т.е .

практически просто всех), философский и социологический язык реальной жизни в ее полноте (а не только ее относительно узкой части – абстрактного теоретизирования) – вот что такое литературно-художественная утопия.34

4. Иллюзорное, психологическое удовлетворение каких-то социальных потребностей с помощью утопии опять-таки необходимо требует художественной формы. Именно через художественную, образную форму воспроизведения какой-либо идеи можно обеспечить эффект идентификации, эффект сопереживания, на котором основано иллюзорное, умозрительное, чисто психологическое разрешение социального конфликта, иллюзорное, психологическое удовлетворение потребности в каком-то социальной изменении. Иллюзия всегда имеет в своем основании эмоцию. Психологическое удовлетворение потребностей может быть своеобразным «опережением истории», мобилизующим дух и волю людей на активные действия во имя какой-либо исторически прогрессивной идеи. Оно играет весьма важную роль в создании круга лиц, для которых эта идея будущего становится частью мировоззрения и мироощущения: иллюзорное присутствие в воображаемом идеальном и желательном социальном мире будущего создает стремление к практической быстрейшей реализации этого мира. Однако психологическое, иллюзорное удовлетворение какой-либо социальной потребности также может быть и своеобразным социальным наркотиком, подменяющим иллюзией, беспочвенной и бесплотной мечтой реальную жизнь и реальное действие, отвлекающим от реального действия. И та, и другая сторона иллюзорного, часто психологического Весьма характерно высказывание одного из опрошенных рабочих во время конкретно-социологического исследования проблем культуры, где один из вопросов выяснял отношение к научной фантастике: «...Фантастика – наиболее приемлемая форма изложения философских взглядов писателя на происходящее. В ней, как нигде, широки для философии рамки сюжета» (Слесарь-ремонтник Пермского нефтеперерабатывающего комбината им. XXIII съезда КПСС; из учительской семьи, образование среднее). Мат-лы лаб. социологии Пермского политехнического института; сектор культуры; исследование на ПНПК в 1965 г .

удовлетворения социальных потребностей неразрывно связана с литературно-художественной формой социальной утопии .

Образная форма несет в утопии, таким образом, всегда сложную и многостороннюю «нагрузку». Недооценка образной (и в первую очередь литературно-художественной) утопии как самостоятельного метода активного познания социального мира восходит к известной общей недооценке образного восприятия мира, получившей в наше время распространение в связи с искаженным преувеличением (и даже абсолютизацией, к которой особенно тяготеют все варианты позитивизма) роли науки в познании мира, в связи с непониманием диалектического единства рационального и образного восприятия в процессе познания.35 Изменение роли одной из сторон познания влечет и развитие другой его стороны: сознание, также как и большинство социальных объектов носит системный характер .

Наука и искусство в социальных отношениях выясняют разные истины: разные по типу, по своему содержанию, по форме их постулирования, а не только по «отраслевой» принадлежности. У науки и искусства разные критерии истинности, и подход к различению этих критериев отнюдь еще не до конца уложился в общественном сознании. О причинах такого положения, связанных с методологией и навыком познания, мы уже сказали выше. Социальные же корни такого непонимания диалектического единства науки и искусства в познании мира и социальном самопознании мы видим в так называемой «воспроизводственной» жизни, в системе которой искусство приравнено лишь к развлечению и ему присвоен весьма низкий ранг в общей структуре познавательной деятельности .

Образная форма утопии не остается неизменной в историческом процессе. Меняется место, роль и содержание утопии в системе общественного сознания, меняется сама по себе художественная, образная система отражения и познания мира, меняется тип культуры, тип сознания личности, социальных классов, общества в целом... Литературно-художественная утопия, существуя в изменяющемся мире, изменяется вместе с ним и сама.. .

–  –  –

Литературно-художественная утоФантастические образы пия в наше время нашла образную форму, утопических идей наиболее полно соответствующую ее сущности, в научной фантастике. Если обратить внимание прежде всего на роль современной научной фантастики в обществе, на родовые признаки ее литературной формы, мы неизбежно должны будем признавать ее генетическое родство с традиционным утопическим романом XVI-XVII вв., а также признать органическое единство современной социальной фантастики и современной утопии .

Научная фантастика конца XIX – начала ХХ вв. и возникла сразу с совершенно очевидными признаками законченной, полноценной современной утопии в своем содержании. Романы Жюля Верна и Г. Уэллса – типичные современные социальные утопии (хотя несколько различных направлений). В тех и других налицо все общие родовые признаки утопии: неполное, опирающееся на интуицию, знание, вариантность социальных или технических решений, выбор какого-либо варианта прежде всего с позиций ценностных суждений автора (т.к. не может быть безусловных логических доказательств в пользу того или иного варианта), единство прогностических и ретроспективных сторон основной идеи и т.д. В них (особенно у Г.

Уэллса) налицо уже и новые характерные черты, к которым тяготеет именно современная утопия:

единство позитивного и негативного в основной проблеме утопии, диалектические превращения идей, острый сюжет, органическое включение читателя в изображаемое действие и выработку оценок изображаемых вариантов социального бытия .

Традиционные формы утопического романа в ХХ в. оказались недостаточно емкими, чтобы во всей полноте отразить характер происходящих революционных перемен в социальной жизни, их глубокую историческую противоречивость, их скачкообразный характер, их неравномерность. Не под силу оказались все эти перемены и фантастике «старого», доуэллсовского типа. Отображение современного революционного процесса общественного развития не могло ограничиваться только статичными, сюжетно спокойными, механистическими по своему восприятию идеи развития, традиционными утопиями или антиутопиями, только беллетризованными научно-техническими прогнозами, только чисто философской, очень условной и часто далекой от науки фантастикой. Соответствующим современной эпохе оказался синтез всех этих художественных форм осмысливания и переосмысливания качественно меняющегося мира в новом типе художественной литературы – в современной научной фантастике с ее главной и стержневой ветвью – фантастикой непосредственно социально философской, социально-утопической. Ее рационализм (даже там, где научный антураж по существу лишь формален и фантазия писателя уходит очень далеко от строгой научности), ее социологичность и философичность, ее способность органически соединять самую абстрактную социальную идею с конкретным и ярким художественным образом, ее ясно выраженный историзм (вплоть до таких формальных примеров, как свободное и быстрое перемещение по времени, как совмещение различных исторических времен в описываемом действии), ее способность соединять пока не соединяемое в жизни, убедительно создавать ситуации не только реально имевшие место, но и предполагаемые, гипотетичные и т.п. – все это оказалось наиболее подходящим для того, чтобы сделать современную научную фантастику «удобным» и гибким обличием современной утопии .

Современная научная фантастика представляет собой многоплановое явление. В ней есть и направление, тяготеющее к научной популяризации (хотя и не тождественное собственно популяризации), в ней и направление, тяготеющее к приключенческой и детективной литературе и др. Однако в целом современная фантастика представляет собой во всех своих проявлениях художественно-литературное воплощение современной утопии. Наиболее прямо и открыто идеи современной утопии выражает так называемая социально-философская фантастика. Но и всем другим ее видам в определенной мере и в определенной форме свойственны воплощения существенных сторон утопического сознания .

В истории утопии можно видеть, что найденные в прошлом формы не просто отрицались и отбрасывались, а на их базе возникали или проявлялись, выдвигались новые ее типы, новые направления .

Иногда они вбирали в себя предшествующие формы, иногда – вписывались в них, иногда попросту сосуществовали с ними. Как правило, имело место не столько простое отрицание прошлых типов утопии, сколько совмещение, наложение и в содержании, и в форме ее исторических вариантов. Но вместе с тем возникали и качественно новые требования к литературной утопии .

Современное сознание, с одной стороны, гораздо более рационалистично, чем прежде, качественно возрос уровень знания, расширился кругозор широких масс людей. Система аргументов литературной утопии должна быть, соответственно, либо более весомой, что, кстати сказать, вынужденно стимулирует более узкую специализацию произведений современной утопии: такие глобальные утопии, как у Мора, Кампанеллы, Кабэ, Беллами, теперь относительно редки. Неполнота аргументации необходимо должна быть компенсирована в гораздо большей степени, чем прежде, более высоким эмоциональным воздействием утопии. Современная утопия не только более узко специализирована, но она необходимо все в большей степени подчиняется специфическим требованиям художественного творчества. Современная утопия не просто тяготеет к форме романа, но и по своему художественному уровню в гораздо более высокой степени является романом, чем традиционная. Обогащая и углубляя свою идейную сущность, все более основательно черпая свою аргументацию в современном научном социальном знании, современная литературная утопия все в большей степени развивает и свою эстетическую форму .

Размежевание между идеей в форме научного постулата и утопическим романом становится все более и более глубоким. Вот почему современная утопия в облике современного научно-фантастического романа так непохожа по своей литературной форме не только на «Утопию» Мора, но и на «Взгляд назад» Беллами .

С другой стороны, ХХ век настолько ускорил темп жизни, настолько увеличил смену жизненных впечатлений и житейских обстоятельств, настолько расширил информацию о мире, поступающую по самым различным каналам массовой коммуникации к индивиду, что у современного человека произошло неизбежное повышение порога эмоциональной восприимчивости. Современная утопия, чтобы произвести эмоциональное впечатление, должна также и из этих соображений гораздо больше уделять внимания своей эстетической форме, чем ее предшественницы, – утопии прежних веков .

Наконец, есть и еще одно немаловажное обстоятельство, существенно стимулировавшее становление органического единства современной утопии и современной научной фантастики .

В связи с проблемой иллюзорного, Утопия класса психологического удовлетворения литеи утопия индивида ратурной утопией каких-то социальных потребностей в условиях нашего времени особенно остро проявилось такое явление в системе утопического сознания, которое по его сущности правильнее всего было бы назвать «индивидуальной утопией» .

(Возможно, что это – не самый удачный термин, но другого пока нет .

Реальное его содержание мы раскрываем ниже.) Традиционная утопия Мора и Кампанеллы была, если так можно выразиться, прежде всего утопией класса, слоя (сами авторы относили ее к обществу в целом), но лишь в минимальной степени – утопией индивида, отдельной личности. Общественное положение индивида было весьма и весьма жестко регламентировано, причем регламентация носила прямой характер и была освящена именем сверхъестественного существа – именем бога. Религиозное мировоззрение само по себе предоставляло человеку относительную (и тоже весьма малую) свободу действия лишь в нравственной сфере (выбор: угодное богу или угодное дьяволу). Против сословной структуры общества отдельный индивид был практически бессилен и его положение здесь было раз и практически навсегда предопределено самим рождением. (Не случайно и в народных бунтах, и в борьбе группировок и клик наиболее типичное внешнее обличие лидера – или самозванец или религиозный реформатор: надо было либо показать свою принадлежность к «властвующему» сословию, либо реформировать саму «систему отсчета».) Утопия в этих условиях призвана была прежде всего дать программу и вызвать общее изменение социальных отношений, тем более, что считалось вполне возможным такие изменения осуществлять чисто волевым актом и в самые минимальные исторические сроки: можно сказать мгновенно. Менее всего эта утопия предназначалась для иллюзорной самореализации индивида, для того, чтобы дать ему возможность умозрительного, иллюзорного перевоплощения в утопический персонаж .

В условиях современности положение качественно меняется .

С одной стороны, идея закономерного развития общества становится сейчас все более массовой и тривиальной (как бы различно не трактовалась сама суть этой закономерности). Поэтому социальная утопия (тем более вообще оттесненная, как мы уже отмечали выше, преимущественно в область долгосрочных прогнозов или вообще оценочных по идее моделей гипотетических ситуаций), описывающая изменения общества в целом, воспринимается индивидом скорее как умозрительная перспектива: будущее зависит от него, создается им, но предназначено не для него – как правило, историческая перспектива далеко выходит за пределы индивидуальной жизни. С другой стороны, качественно возросла вариативность самой индивидуальной жизни, реальные или кажущиеся (но формально не противоречащие укладу жизни) возможности индивида в современных условиях выглядят неограниченными .

Литературная утопия выступает в этих условиях как двуединое средство: один ее аспект – общественная перспектива, оценка тенденций общественного развития и т.п., другой – иллюзорное удовлетворение потребности индивида в самореализации на основе его формальных потенциальных возможностей. Противоречие между неограниченностью формальных возможностей индивида и весьма высокой и жесткой их реальной ограниченностью постепенно, медленно и трудно разрешается реальным развитием общества (речь может идти о качественных революционных преобразованиях) и очень быстро, легко, увлекательно и красиво разрешается иллюзорно средствами «индивидуальной утопии». Современная литературная утопия необходимо сочетает в себе оба аспекта – адресованный обществу и адресованный индивиду. И так как усвоение индивидом утопического подтекста произведения может произойти только и исключительно через сопереживание с образами этой утопии, через отождествление читателя с персонажами произведения, через мысленно включение читателя в действие и гипотетическую ситуацию, описываемую в литературно-художественной утопии,36 то собЛюдям доставляет такое наслаждение видеть на сцене человека, который делает то, чего они не решаются сделать в жизни» (Макс Фиш. Дон Жуан или любовь к геометрии .

М.: Искусство, 1967. С. 76) .

ственно литературно-художественные требования к современной утопии неизбежно возрастают. При всей специфике метода построения своих образов, специфике соотношения идей произведения, его сюжета и его персонажей, специфике поэтики литературно-художественной утопии, она должна – не может не быть – полноценным художественным произведением, явлением прежде всего искусства .

Так называемая утопия индивида существенно отличается от утопии класса, социального слоя или группы. Позитивная утопия индивида – его идеализированные представления о самом себе, об условиях своего положения и жизни в обществе, развитые вплоть до создания идеализированных иллюзорных миров; негативная – преувеличение и аллегории для себя лично в своем собственном социальном бытии. В какой-то мере – как и всякая утопия – эти представления исходят из реального бытия и отражают его. Они содержат в себе зерна истины, зерна прозорливого прогноза, но в существенной и значительной мере являются фантазиями, дающими лишь иллюзорное, фантастическое ощущение удовлетворения какой-либо внутренней потребности социального бытия индивида. Однако даже и рациональное в такой утопии всегда выступает в превращенном (а то и прямо фантастическом) виде .

Содержание этой утопии индивида обусловлено его классовым, групповым и собственно индивидуальным положением в обществе, его мировоззрением, общим характером и индивидуальными особенностями социализации и т.п. Здесь относительно утопического сознания индивида действует общая формула о бытии, определяющем сознание, хотя действие этой формулы в процедуре объективного обусловливания утопического сознания индивида имеет свои весьма специфические особенности .

Отдельному человеку свойственна как причастность к утопии своего класса, своей социальной группы, так и наличие своей сугубо индивидуальной утопии, отражающей, с одной стороны, его принадлежность к данному классу, слою, группе, а с другой – его индивидуальное особое положение в системе своего класса, своей социальной группы, а также особенности его мировоззрения, особенности его конкретной индивидуальности .

В психологической структуре личФантастическое «Я»

ности индивидуальная утопия служит индивида и средством умозрительной иллюзорной литературная утопия реализации того представления индивида о себе, которое М. Розенберг, американский психолог и социолог, назвал фантастическим «Я» (т.е. образом такой личности, какой индивид хотел бы быть, если бы все было возможно).37 Конкретные формы, в которых стремится воплотиться этот образ, как раз и обусловливаются прежде всего социальным самосознанием личности, ее общественными идеалами, ее мировоззрением .

Элементы индивидуальной утопии развиты в искусстве в целом, во всех его формах. Помимо познавательной и других своих функций искусство (и литература, в частности) через систему сопереживания и идентификации со своими персонажами формирует фантастическое «Я», насыщает потребность в его реализации системой образов-эталонов, отождествление с которыми соответствует ценностям, идеалам и социальным представлениям данного человека. Формирование позитивного идеала данного индивида (каким бы реально этот идеал ни был), идет в значительной степени через отождествление самого себя с образомэталоном для фантастического «Я», созданным с помощью искусства .

Во всех своих видах, типах и жанрах художественная литература имеет прямое отношение к формированию образов-эталонов для фантастического «Я». Однако особенно сконцентрирована эта функция в так называемой «литературе действия»: мемуарах, документальной прозе, приключениях, детективе, некоторых ветвях фантастики .

Последнюю – так называемую приключенческую и детективную фантастику – надо здесь выделить особо .

Каждому типу общества, каждому классу свойственны свои основные варианты, свои типичные и особые по содержанию индивидуальные утопии. Классовый антагонизм, коренная противоположность буржуазной и социалистической культуры в полной мере отразились и в сфере индивидуальных утопий. Каждому человеку свойственна потребность в индивидуальной утопии, но реализуется она по-разному в соответствии со всеми базовыми различиями его места, роли и поведения в обществе, различиями его мировоззренческих позиций, на См.: Кон И.О. Социология личности. М.: Изд-во политической литературы, 1967. С. 65 .

которые, наконец, потом накладываются в известной форме и его собственно индивидуальные черты .

Индивидуалисту, стоящему на позициях любого из вариантов собственно буржуазного мировоззрения, представляющему на современном капиталистическом Западе тот социальный тип, который печать обычно именует «маленьким человеком», нужна, например, не «коллективистская» традиционная утопия того или иного исторического социального класса в целом с ее глобальными социальными проблемами, а преимущественно утопия только для одного человека, утопия замкнутого в себе одиночки. Его неразвитому уму не нужна слишком сложная, абстрактная и непонятная утопия людей (а тем более, диалектических идей). Его потребность – элементарная утопия действия, поступка, утопия понятых ему и обычных для его мира, для его кругозора самых простых форм жизнедеятельности .

Литературный вариант утопии «маленького человека» буржуазного мира возник не на пустом месте. Герои фольклорных и полуфольклорных произведений, послужившие прямыми предшественниками героев такой литературно оформленной утопии «маленького человека», обладали пудовыми кулаками, верным глазом и молниеносной реакцией, могли пить, не пьянея, были неотразимы для женщин и т.п. Литературный вариант этой утопии лишь подхватил идеи фольклора пивных, задних дворов и подъездов доходных домов, подворотен большого города и возвратил эти же идеи обратно в перелицованном и приукрашенном, фантастическом виде их первооткрывателю и носителю – «маленькому человеку», – но уже в новой литературной форме «массового» фантастического романа .

Утопии Уэллса, Беллами, Бульвер-Литтона, Степльдона, Бредбери, Саймака, Буля, Шекли для такого читателя мало пригодны. Во-первых, это (при всех их различиях по классовой принадлежности и идейной направленности) – «коллективистские», если так можно выразиться, утопии, т.к. в них речь идет о судьбах общества в целом, класса в целом, о вариантности социального процесса в целом, тогда как наш маленький искатель своей собственной утопии – закоренелый солипсист, вполне убежденный в своей аполитичности .

Во-вторых, это и по форме уж слишком сложные и слишком абстрактные утопии для неразвитого социального самосознания потребителя и адепта «массовой культуры», являющегося в том числе и через индивидуальную утопию объектом идеологического манипулирования в буржуазном мире .

Высокая культура нашла родоначальников своей Новой Утопии в лице Ж. Верна, Г. Уэллса, «массовая» – в лице Э.Р. Берроуза и с ним иже. Ибо так называемые «космическая опера», «жукоглазые», «сумасшедший ученый» и вся подобная остальная, примыкавшая к ним и продолжающая эту линию сейчас, фантастика, по нашему мнению, по своей идейной сущности является ни чем иным, как достаточно точным и полным литературным воплощением утопии «маленького человека» .

Люди, находящиеся в сфере буржуазной «массовой культуры», как правило, не осмысливают процессов социальной динамики в целом, поскольку не в состоянии это сделать по объективному уровню своего развития. По своей идеологической функции буржуазная «массовая культура», в свою очередь, активно старается увести их подальше от попыток анализа глобальных социальных проблем, т.к. видит в этом опасный для себя путь к идеям несостоятельности буржуазного строя. «Натуральный» эгоцентризм «маленького человека», порожденный его социальным положением в буржуазном обществе и социальным самосознанием, соответствующим этому положению, дополняется и подкрепляется здесь индивидуалистической ориентацией собственно буржуазной культуры в целом – во всех ее вариантах .

В своем время Антонио Грамши, анализируя истоки современной массовой культуры, показал, что увлечение необыкновенными приключениями и т.п. героя так называемой «народной литературы»

связано не со стабильностью жизни «маленького человека», а, наоборот, с ее неустойчивостью.38 Индивидуалистская утопия массовой культуры, нашедшая себя исторически прежде всего в «космической опере», как раз и создает образ человека, который именно в этой зыбкой обстановке чувствует себя уверенно и спокойно, – в противовес реальному мироощущению своего читателя. Во всех своих духовных личностных качествах копирующий «маленького человека», но при этом – типичный супермен, весело и победно шествующий через гипертрофированную в обстановке космоса авантюрность повседневного «...Большинство людей страдают именно от того, что человечество одержимо навязчивой идеей о «неизвестности завтрашнего дня», страдает от ненадежности своей обыденной жизни, то есть от чрезмерно больших возможностей для авантюр» (Грамши А. Указ .

соч. Т. III. С. 534) .

бытия – вот герой и персонификация утопии «маленького человека» .

Социальные устои буржуазного общества здесь незыблемы, – но тем авантюрнее повседневная жизнь и тем очевиднее удачливость (с точки зрения критериев того же буржуазного общества) ее героя .

Потребитель утопии «маленького человека» весьма безразлично относится к ее литературным достоинствам этого вида массовой культуры. Подчеркнем, что самоценность эстетического вообще не воспринимается (или почти не воспринимается) на уровне массовой культуры .

Искусство в ее сфере отнюдь не относится к главным формам человеческого бытия. В человеческой жизнедеятельности оно рассматривается лишь в качестве второстепенного явления, предназначенного для развлечения или отдыха. В литературе и других видах искусства в сфере массовой культуры эстетическая форма целиком подчинена содержанию, растворена в нем. Кроме того, в утопии, по самой ее сущности и на любом уровне культуры, на первом плане находится непосредственно сама идея, а герой, персонаж утопического художественного произведения рассматривается только как носитель и воплощение этой утопической идеи. Поэтому в утопии «маленького человека» приоритет идеи зачастую доводится уже до полного абсурда, до почти полного пренебрежения художественностью. Герой здесь вообще свободно и охотно отделяется от своей литературной почвы и приобретает иллюзорную самостоятельность, иллюзорную реальность.39 К сожалению, социология литературы и литературная критика, в свое время, как нам кажется, не сумели в полной мере оценить «космическую оперу», «жукоглазых», серию «сумасшедшего ученого», современные варианты этого рода фантастики как специфические формы утопии. Отсюда вытекает и известное недопонимание природы массового успеха этих видов научной фантастики при их крайней литературной неприглядности. Делались даже попытки эту литературную неприглядность объявить всеобщим нормальным свойством вообще всякой научной фантастики (так же как и детектива), что, в связи с быстрым ростом «...Герои произведений народной литературы, войдя в сферу интеллектуальной жизни народа, отрываются от своих «литературных корней» и приобретают значение исторического персонажа» (Там же. С. 546). И далее А. Грамши подробно анализирует как этот эффект получает свое развитие в неослабевающем интересе такого рода читателей к бесконечным продолжениям завоевавшего популярность романа, в интересе к семье героя и т.п. – вплоть до смерти самого героя и его ближайших родственников. Литературный герой здесь отождествляется с реально живущими людьми .

популярности фантастики порождало (а до известной степени и сегодня еще порождает) закономерное беспокойство о судьбах литературы .

Мутный поток лихих приключений в космосе и на других планетах, сексуальных авантюр с обитателями и обитательницами всех возможных миров, извечных коллизий супермена-сыщика и злодеянедочеловека, шпионажа, войн и грабежей в масштабах Галактик и т.п. – все это буржуазная фантастика с воистину «космическим» размахом выливает на голову такого «маленького человека» – потребителя массовой утопии. Было бы ошибочно недооценивать роль этой литературы в формировании индивидуализма, культа грубой силы, культа бездуховности, безмыслия и жестокости.40 В противоположность этому для читателя, стоящего на позициях социалистического мировоззрения, как правило, характерна тенденция сближения и даже отождествления героев «коллективистской»

утопии и «индивидуальной» утопии. Герои «Туманности Андромеды»

И.А. Ефремова, «Трудно быть богом», «Возвращения», «Стажеров»

А. и Б. Стругацких, «Плеска звездных морей» Е. Войскунского и И. Лукодьянова, многих произведений Ст. Лема и др. не только олицетворяют собой и персонифицируют значительные, позитивно расцениваемые читателем гипотетические социальные сдвиги, значительные социальные проблемы, но и выступают в качестве образов-эталонов для фантастического «Я» своих читателей. Диалектическое неантагонистическое единство общественного и личного в социалистическом мировоззрении, органический коллективизм собственно социалистического сознания сводят к минимуму эффект расхождения социальной («коллективистской») и «индивидуальной» утопий .

Сам образ-эталон фантастического «Я» наделен здесь принципиально иными качествами: ему свойственны высокий гуманизм, чувство товарищества и коллективизма, глубокое уважение к знанию, к творчеству, критическое отношение к догматическому строю мышления и умение самостоятельно ориентироваться в социальных коллизиях, самостоятельно вырабатывать критерии оценки окружающего мира и т.п. Воспитательная функция такого образа-эталона в литературной утопии социалистического направления прямо проОб этом же явлении на примерах зарубежного кино, на примерах детектива (и в особенности серии приключений Джеймса Бонда) пишет М. Туровская в книге «Герои «безгеройного времени» (М.: Искусство, 1971) .

тивоположна его антиподу в буржуазной индивидуалистической утопии «маленького человека» .

Надо, однако, отметить, что и в литературной утопии социалистического направления порой появляются произведения, схематизирующие и упрощающие (вплоть до явного и очевидного оглупления) своего героя. Читателю навязывают по сути дела тот же образ бездумного бодрого робота-супермена, только выкрашенного не в чернокоричневую, а в розовую краску. Здесь налицо, фактически, та же индивидуалистская, мелкобуржуазная психология личности, которую авторы, однако, пытаются как-то совместить с социалистическим мировоззрением .

Творцы утопического псевдосоциалистического супермена не понимают того, что смена социальных систем, смена капитализма социализмом не сводится к тому, чтобы один знак перед комплексом свойств целей и идеалов бодрого супермена чисто механически сменил другой: буржуазный супермен – знак минус, социалистический (лишь в представлении автора, ибо на самом деле он лишь псевдосоциалистический) супермен – знак плюс. В ходе смены одного строя другим должна фактически неизбежно измениться и сама сущность человека: критерии оценки его личностных качеств и его поступков, характер и смысл его жизнедеятельности, мотивации и цели его поведения. Авторы и творцы псевдосоциалистического супермена не понимают того, что сам культ сверхчеловека по природе своей чужд коммунистическому мировоззрению, как это неоднократно подчеркивали К. Маркс и В.И. Ленин; что все словесные филиппики творцов такого псевдосоциалистического супермена против мещанства находятся в антагонизме с внутренней «мещанистостью» их собственного литературного героя. Стремление создать антикапиталистически направленную индивидуальную утопию здесь очевидно, однако, сами средства идеологической борьбы с капитализмом заимствованы в его же собственном арсенале.41 Мы видим, таким образом, что становление современной литературной формы утопии – научно-фантастического романа, повести, рассказа, быстро растущая популярность этого вида литературы имеет свои Что касается применения в борьбе с буржуазией (включая и идеологическую борьбу) ее же приемов и методов, то В.И. Ленин весьма четко говорил об этом еще в самом начале своей революционной деятельности: «...Отличительная и основная черта мелкого буржуа – воевать против буржуазности средствами буржуазного же общества» («Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве». ПСС.Т. I. С. 462) .

глубокие корни в социальных процессах современности. Здесь налицо влияние и многих других факторов, однако, в основе всего в конечном счете лежит процесс развития материального производства, современная научно-техническая революция и обусловленные ею революционные сдвиги в социальных отношениях, культуре, сознании .

Новая (современная) литературная утопия оказалась, в конечном счете, весьма существенно отличающейся от утопии «старой», традиционной по целому ряду своих сущностных и формальных свойств. Эти новые свойства распределены в ее произведениях весьма неравномерно. В прогрессивной, по своим социально-классовым позициям, утопии элементов нового заметно больше. Однако и здесь мы встречаемся со следами прямого наследия утопии традиционной. В утопии буржуазной, консервативной тяготение к формам традиционной утопии более заметно и ощутимо. Однако и она не осталась абсолютно невосприимчивой к урокам истории .

Отметим кратко некоторые наиболее характерные свойства новой (современной) литературной утопии .

Человек постоянно и неизбежно изменяется с изменением условий своей жизни: меняется не только социальный строй жизни, не только быт, не только темп жизни и т.п. – меняется смысл социального действия, смысл жизни, меняются цели, меняются ценности. Рассматривая изменения общественных условий, какие-то гипотетические варианты общественного устройства и т.п., современная литературная утопия не может подходить к этой предполагаемой жизни только с точки зрения современного человека. Изменившейся реальности должен соответствовать и изменившийся человек .

Освоение этой идеи чрезвычайно раздвинуло границы утопии, однако, оно породило для нее и огромные трудности: перед современной утопией встала проблема критериев оценки предполагаемого ею того или иного гипотетического мира. Понятия Добра и Зла, Хорошего и Плохого, Нравственного и Безнравственного оказались текучими, подвижными – вплоть до взаимного диалектического перехода в свою противоположность. Отсюда – тот повышенный интерес, который современная литературная утопия проявляет к «вечным» вопросам о смысле жизни, о смысле деятельности, о смысле нравственности и т.п .

Современная прогрессивная литературная утопия, как правило, в той или иной форме усваивает идею развития, идею истории как внутренне противоречивого процесса: детерминированного и индетерминированного, закономерного и вариантного – одновременно. Все в меньшей степени современная прогрессивная литературная утопия умозрительно строит целостные неподвижные идиллические миры и во все большей степени занимается конструированием и сравнением возможных вариантов социального развития .

Это отнюдь не облегчило участь современной литературной утопии, – ибо она в каждом отдельном случае неизбежно должна выбрать, должна предложить нам какой-то один вариант.

Причем далеко не всегда сам автор уверенно может выбрать то или другое решение:

зачастую читателю приходится самому решать эту главную проблему утопии вместо автора. Сама по себе проблематичность системы оценок – стала сегодня одной из излюбленных тем Новой Утопии .

Какое-то состояние общества, осуществления которого может добиваться человечество, является целью только до тех пор, пока оно не реализовано. Как только цель стала реальностью, мы сталкиваемся с тем, что перед нами диалектический процесс развития данного нового состояния, а не застывшее, покоящееся идеальное совершенство, служившее ранее целью человеческой деятельности. Современная литературная утопия рисует нам чаще всего не конечные состояния, не финал истории, а лишь какой-то момент ее бесконечного движения .

Естественное свойство традиционной утопии – ее фотографическая статичность42 – пришло в конфликт с необходимостью выражения динамического состояния любого, самого идеального с сегодняшней точки зрения, общественного устройства .

Современной литературной утопии, не только в ее консервативном, но и в ее прогрессивном варианте пришлось отказаться от традиционной для себя односторонней абсолютизации идеи прогресса. Если буржуазная консервативная утопия пришла при этом к полному отрицанию правомерности прогресса, то прогрессивная утопия вынуждена теперь его трактовать как явление относительное, противоречивое, способное легко превратиться в свою противоположность. Современная прогрессивная литературная утопия столкнулась с необходимостью органически усвоить и отразить эту диалектику абсолютного и относительного в понятии прогресса, диалектическую игру и текучесть его критериев. Современной литературной утопии (и особенно ее прогрессивному направлению) пришлось отказаться от былой аксиоматичности, от характеристики каких-то своих главных посылок в качестве «священных», незыблемых, необсуждаемых. В современной утопии все подвижно, изменчиво, все нуждается в доказательствах, и даже идеалы ее выступают в качестве обычных и обыденных явлений, подлежащих и оценке, и критике .

Как общий строение современной утопии, так и в особенности это последнее обстоятельство, качественно сократили в современной литературной утопии дистанцию между читателем и автором, весьма значительную в утопии «старой», традиционной, втянули читателя в процесс разрешения поставленных утопией проблем, сделав совершенно невозможной даже видимость стороннего наблюдения и незаинтересованного выбора со стороны читателя. Современная литературная утопия попросту не существует без самог интенсивного сопереживания читателя с ее идеями и персонажами .

Таким образом, именно усвоение идеи диалектики, причем реальной диалектики общественного состояния и развития, создало современную прогрессивную литературную утопию – в отличие от буржуазной консервативной утопии. Идиллический застывший мир старой утопии разрушился – противоречивость развития должна была найти отражение в прогрессивной литературной утопии, должна была проникнуть в самое ее нутро: в круг изображаемых ею вариантов человеческого бытия, в круг ее идей, ценностей и идеалов, перекроив при этом и ее литературную форму. Весьма характерно в отношении формы, что современная литературная утопия, как правило, еще и остросюжетна. Однако не столько приключения ее героев, ее персонажей самих по себе, а диалектические приключения ее главных идей, воплощенные в данных персонажах, образуют сюжетную основу современной утопии.43 Весьма любопытные и в известной мере парадоксальные изменения претерпела литературно-художественная форма утопии в наше время в связи с выделением и обособлением самостоятельной функции «утопии индивида» .

«...Утопия – всегда статична, утопия – всегда описание» (Замятин Евг. Герберт Уэллс. Петроград: Эпоха, 1922. С. 43) .

«...Приключения развивающегося интеллекта относятся к числу самых острых, полнокровных приключений» (Лем Ст. Журн. «Техника – молодежи». 1971. № 1. С. 47) .

В современной литературно-художественной утопии фантастическое «Я» индивида обрело для себя созданный профессиональным писательским воображением, проверенный массовым тиражом на популярность, на общепризнанность, эталон для иллюзий, осуществляемой в самых сокровенных местах самореализации. Общая грамотность, доступность дешевых изданий (плюс к этому – качественный скачок в развитии средств массовой коммуникации вообще), общее для современных городов, условий труда и отдыха оттеснение интимного в жизни «вглубь» человека – в его психику, по преимуществу способствовали тому, что эталоны для «индивидуальной утопии» стали производиться столь же поточным и массовым способом, как бритвенные лезвия, носки, автомобили, моющие средства.. .

Если в «государственном романе» вполне достаточно было предложить читателю привлекательную идею, то в современной литературной утопии оказалось необходимым дополнить эту идею, воплотить ее в достаточно привлекательный (или, соответственно, отталкивающий) образ, персонаж. Для «государственного романа» это было бы излишеством: утопия адресовалась обществу, классу, социальному слою, но не индивиду. Читатель как индивидуальность не интересовал здесь автора утопий: он был лишь частичкой адресата. Для современной же литературно-художественной утопии читатель представляет собой и частичку коллективного адресата (класса, социальной группы и т.п.) и цельного индивидуального потребителя своей лично «индивидуальной утопии». А потому последняя является сейчас необходимой и неотъемлемой частью «утопии социальной». В современной литературной утопии прямой приоритет идеи еще остается ее характерным свойством, однако, при этом роль персонажа, роль литературного героя, образа для усвоения этой идеи, для достижения согласия с ней качественно возросла .

Это и является одной из главных предпосылок эволюции «государственного романа» в современную литературно-художественную утопию – научно-фантастические произведения (роман, повесть, рассказ) .

Утопия, конечно, может быть выраРеализм в литературной жена в литературно-художественной форме утопии и утопическое не только в научной фантастике, но и в в реализме форме обычного «реалистического» произведения. Однако, одно дело – наличие каких-то утопических идей, более или менее поднятых в данном реалистическом произведении, и совсем другое – современная утопия, как внутренний смысл, центральная идея всякого собственно научно-фантастического произведения .

Достаточно большой и весомый груз утопических элементов несет в себе, например, такого рода реалистическое произведение, как известный в свое время роман С. Бабаевского «Кавалер Золотой Звезды». Утопизм его состоит не в описании каких-то конкретных житейских ситуаций, не в отборе каких-то персонажей и их черт. Сами по себе все эти элементы повествования могут быть названы реалистическими. Утопией здесь является попытка исключительные обстоятельства и героические персонажи представить в виде повседневных и обыденных, безусловно и безоговорочно частное для описываемого социального времени представить в виде типичного, массовидного .

Представленное в виде героического, исключительного, частного оно могло бы играть роль мобилизующего примера (к чему и стремится социалистический реализм), но его изображение в виде обыденного, повседневного, всеобщего способно лишь воплощать иллюзорно снятое жизненное противоречие, т.е. играть роль (точнее одну из ролей) социальной утопии, фактически ею не являясь по своим собственно литературным критериям .

Роман М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» – не утопия, сколько бы не было в нем иносказаний, фантастики, философии. Смысл и суть романа М.А. Булгакова – отображение реально существующего, осмысление конкретного путем сведения его к обобщенно-абстрактному, сопоставления его с воображаемым и обобщенно-абстрактным, осмысление преходящего путем сведения его к условно и воображаемо вечному, сопоставления с этим вечным. Философский ли это роман? Да, конечно .

Утопический? Нет, ни в коем случае. Миры этого романа фантастичны, но они заведомо условны, они не являются и не могут явиться вероятностными вариантами действительного мира. История у Булгакова переосмысливается, но не перестраивается. Фантазия автора вызывает из тьмы веков псевдоисторическую параллель для оценки и осмысления реальности, но она не создает какого-то нового, иного, воображаемореального мира для ретроспективной оценки действительно существующего. Булгаков не прогнозирует, не проектирует, а лишь интерпретирует, тогда как утопия (даже если она оглядывается на прошлое) – всегда описывает вероятностный «проект» .

Все это, конечно, не противоречит наличию каких-то (и немалых) элементов утопизма и в романе Булгакова, занимающих в нем, однако, в конечном счете, безусловно, второстепенные позиции .

Другое дело – скажем, Алексей Толстой с его «Аэлитой» и «Гиперболоидом инженера Гарина». (Причем различие самой личности А.Н. Толстого и личностных качеств М.А. Булгакова здесь ничего не объясняет.) Идея «Аэлиты» – это по сути и по происхождению своему идея литературной утопии. Перед нами размышления писателя о том, насколько неотвратима революция, насколько можно и насколько нельзя уйти от нее индивиду – даже когда очень хочется уйти; насколько трудна революция для тех (для целого социального слоя, который представляет инженер Лось), кто, принимая ее умом, соглашаясь с ней в умозрительном плане, долго не может воспринять ее как «свое дело», как часть своей собственной личности. И изощренность фантазии А. Толстого во внешнем облике романа, и детективная острота его сюжета свидетельствуют главным образом о том, насколько не просты были по своей сущности идеи «Аэлиты» для самого ее автора, насколько глубоко он хотел спрятать их в форму утопии – спрятать, может быть, в какой-то мере и от самого себя .

«Гиперболоид инженера Гарина» (особенно в его первом варианте, напечатанном в журнале «Красная Новь» за 1925 и 1926 гг.) – осмысление средствами утопии самой сути только поднимавшегося тогда фашизма, его социальной демагогии, его политических средств и методов, его деления людей на «сверхчеловеков» и «недочеловековунтерменшей»/... Кредо Гарина («Красная Новь», 1926, № 8, с. 90-91) можно было бы принять за пародирование «Майн кампф», если бы.. .

«Майн кампф» не появилась в свет одновременно с «Гиперболоидом инженера Гарина» (1-ая часть «Майн Кампф» в 1925 г., 2-ая – в 1926 г.) .

Духовное родство индивидуализма и фашизма раскрыто в «Гиперболоиде инженера Гарина» с высокой степенью убедительности. Квалифицируя взгляды Гарина, Шельга совершенно точно формулирует:

«...фашистский утопизм...» (там же, с. 91) .

В «Аэлите» гипотетический, «параллельный» Земле мир воображаемого Марса служил эталоном для ретроспективной оценки, для переосмысливания недавнего и не переставшего быть актуальным прошлого: социалистической революции в России. В «Гиперболоиде инженера Гарина» гипотетический, опирающийся и на социальное знание, и на социальную интуицию, и на социальное воображение прогноз служил средством осмысления уходящих в будущее, грозных и опасных тенденций настоящего. И тот и другой романы – типичные современные социальные литературно-художественные утопии, по своему типу много более современные, чем, например, наша худосочная фантастика 40-х годов, чем многие, более поздние по времени варианты зарубежной фантастики .

В «Мастере и Маргарите» перед нами реальный, повседневно фактически существующий мир, лишь осмысливаемый и оцениваемый с помощью фантазии .

В «Аэлите» перед нами вариантный, созданный методом утопической прогностики, фантастический, вероятностный мир. Это – мир литературной утопии .

В одном случае, у М. Булгакова – ирреальное, как антипод реального, позволяющее в развертывании их противоположности осмыслить именно реальность .

В другом, у А. Толстого – вероятностное, вариантное, как продолжение, как гипертрофия реального и «очищение» его от побочного и случайного. Это вероятностное в единстве и прогностично, и ретроспективно. Будь оно ирреальным, оно потеряло бы ту свою рациональную логическую основу, которая позволяет вариантному и вероятностному миру быть шкалой, системой координат для оценки повседневного, оценки реального и конкретного сегодняшнего мира .

В конечном счете, конечно, здесь присутствует известная общность результата: оценка и осмысление реальности. Однако они ведутся принципиально разными методами. Это различие методов и важно прежде всего с позиций нашего анализа. В одном случае – это метод реализма, хотя бы он содержал в себе элементы необузданной фантазии. В другом – метод научной фантастики .

Какое бы произведение современной Научная фантастика научной фантастики мы бы не взяли, в нем как литературная неизбежно находят отражение проблемы утопия вариантности общественного бытия, вариантности не реализованных еще потенций личности, вариантности научно-технического прогресса и его последствий, вариантности взаимоотношений человека с природой и т.п. Но сама идея вариантности бытия и развития общества и личности есть типичнейшая и характернейшая черта утопии. Эта идея вариантности мира обязательно занимает большее или меньшее место в каждом конкретном произведении современной научной фантастики, ибо без этой идеи нет и самой по себе научной фантастики. Это – один из ее родовых признаков.44 Несколько обстоятельств, как нам кажется, затрудняют понимание органического единства современной научной фантастики и утопии .

а) Над представлением об утопии чересчур упорно витает ее традиционный образ. Стремление противопоставить и безусловно отделить друг от друга позитивную утопию и антиутопию, рассматривать самую утопию с точки зрения чересчур конкретных, чересчур узких и не меняющихся признаков, свойственно даже таким серьезным современным ее исследователям, как А.Л. Мортон, Ф. Полак, Ю .

Кагарлицкий, Е. Брандис и В. Дмитриевский др .

б) До сих пор в научной литературе совершенно недостаточно места занимает анализ изменений, которые претерпела утопия в связи со становлением и развитием научного социального знания, в связи с историческими изменениями и под влиянием уроков истории, под влиянием выдвижения на авансцену новых социальных групп. В литературе доминируют идеи, что утопия, якобы, связана только и исключительно с буржуазным мировоззрением (А.Л. Мортон); что она в наше время отмерла, переродилась и т.п. в связи с осознанием ее неосуществимости (Н. Бердяев, Ф. Полак); что она антагонистически противоположна антиутопии и свойственна только прогрессивным классам, тогда как отмирающим – свойственна лишь антиутопия (Е. Брандис и В. Дмитриевский и др.) и т.д. и т.п. Однако это не так, ибо утопия в конкретноисторической форме и каждый раз в специфической функции свойственна вообще идеологическому осмыслению человеком своего собственного общественного бытия на всем протяжении истории после того как общество отделилось от природы и противопоставило себя ей .

«Научная фантастика – это такой класс повествующей прозы, которая описывает ситуации, не появляющиеся в известном нам мире, но гипотетически возможные на основе новых открытий науки и технологии (или псевдо-науки и псевдо-технологии) человеческого или внеземного происхождения» (Kingsley Amis. New maps of Hell. N-Y, 1960. P. 63) .

в) С трудом осознается (и до сих пор остается в специальной литературе теоретически не объясненной) возможность сосуществования каких-то особых форм утопии с научным представлением о законах общественного развития. Причиной этого во многом является тот факт, что упрощение, механистическое восприятие исторического материализма еще далеко не полностью преодолено. Да и вообще взаимоотношения современной утопии с современной общественной наукой, место современной утопии в современном мировоззрении остаются пока для исследователей утопии в основном terra incognita .

г) Наконец, есть и еще одно немаловажное обстоятельство, затрудняющее выяснение органических связей современной утопии и современной научной фантастики .

Идет быстрый процесс развития каждой науки (в том числе, конечно, и социальных наук), сопровождающийся лавинообразным ростом информации, развитием в системе каждой науки своего специфического понятийного и логического аппарата. Энциклопедизм ученых, писателей, философов, утопистов XVIII века в наше время невозможен. Дилетантизм же в социальных проблемах сегодня не более продуктивен, чем, например, в физике, биохимии или конструировании ракетных устройств. Возможно, когда-нибудь, на новой научнотехнической основе мы и вернемся к универсализму, но, во всяком случае, это произойдет не сегодня, не завтра и даже не послезавтра .

Современный писатель, работающий в области литературной утопии, попадает в трудное положение: по необходимости он чаще всего – дилетант в социальных науках, но предмет трудов его праведных требует не только знания уже существующего, но и выхода в социальных идеях своих произведений за его пределы. Иногда это ему удается, достаточно часто – не удается, но не только в этом дело .

Улавливая именно как писатель, т.е. в основном интуитивно, «шестым чувством», лишь через самодвижение образов, какие-то тенденции общественного развития и перенося их в свои произведения, автор современной утопии – современного научно-фантастического произведения – далеко не всегда сколько-нибудь полно осознает действительные глубинные корни своих идей и их утопические аспекты. Он пишет утопии, сам очень часто не подозревая об этом. В лучшем случае он осознает отдельные утопические аспекты своих произведений в относительно узком диапазоне, тогда как реальный их смысл может быть много шире и много глубже. Логика образа, логика повествования уводит автора литературной утопии значительно дальше его собственного осмысления своего же собственного творчества. Это – общий закон художественного творчества. Но в современной литературной утопии – современной научной фантастике, – где приоритет по самой сути литературного метода непосредственно принадлежит идее, лишь персонифицирующейся в герое, в личности, уже не логика поведения этого героя-персонажа, а логика развития героя-идеи далеко уходит из под прямого авторского контроля .

Кроме таких случаев бесспорной утопии, как, например, «Туманность Андромеды», автор современной утопии зачастую осознает социально-исторический смысл написанного им не с большей полнотой, чем Бальзак и Лев Толстой, не с большей полнотой, чем сэр Томас Мор и преподобный Томазо Кампанелла.. .

Все эти перечисленные выше и вместе взятые обстоятельства и сыграли, по нашему мнению, свою роль в том, что само наличие современной утопии и связь ее литературных форм с современной научной фантастикой до сих пор остаются предметом острой дискуссии .

По нашему мнению, в итоге рассмотрения проблемы внутренней связи современной литературной утопии и научной фантастики мы неизбежно придем к выводу, что современная утопия нашла свое наиболее полное, наиболее отвечающее ее сущности литературное воплощение в научной фантастике .

Логикой вещей современное социальное знание должно быть наукой, является ли оно ею на самом деле (социалистическое мировоззрение) или в состоянии только казаться наукой (буржуазное мировоззрение). Научность социального знания и заставляет современную утопию – гипотетическое суждение о гипотетических социальных явлениях – необходимо обратиться к образной, литературно-художественной форме .

§ 3. «Новые миры» современной утопии

–  –  –

Когда речь идет о социальной проблематике научной фантастики, то нашей задачей является отнюдь не составление простого перечня каких-то тем или сюжетов, как это имеет место во многих собственно литературоведческих обзорах. Нашей задачей является анализ того, как характерные черты современного общества и динамики его развития преломились в содержании социальной научной фантастики и каким образом осуществляется это преломление, какова его «механика» .

Искусство, литература отражают не все без исключения явления жизни. Избирательность – неотъемлемое свойство искусства. Соответственно этому и фантастика выбирает в современной жизни только наиболее ей близкие, важные и острые проблемы, проблемы, в решении которых ясного зачастую меньше, чем неясного. Вместе с тем, эти проблемы имеют самое прямое, самое непосредственное значение для существования и развития личности, для общества. В научной фантастике, конструирующей особую «фантастическую» реальность, мы поэтому имеем дело с особой художественной формой отражения и осмысления реальных социальных проблем. Отбор этих проблем предопределяется в том числе и литературной формой фантастики, сближающей ее с современной социальной литературной утопией .

Создавая картину гипотетического Научность фантастики состояния общества (в том числе и гипои фантастичность науки тетического будущего), научная фантастика, воплощающая в себе литературную утопию, всегда исходит из каких-то реальных сторон и тенденций современности. Фантазия (в полном соответствии со своей принципиальной сущностью) «усиливает», гипертрофирует взятое явление, его социальные роли и значение, углубляет и расширяет его социальные следствия, элиминирует побочные моменты и, наконец, создав гипотетическое состояние общества, позволяет оценить не только его, но и то реальное явление, которое было использовано для построения гипотетического состояния общества, т.е. позволяет существенно усилить исторический аспект анализа. Отбор этих явлений и способ их гипертрофирования, как правило, обусловлен мировоззренческой позицией автора. В зависимости от этой позиции одно и то же явление может оказаться в одном случае предметом утверждения, основанием для позитивной утопии, в другом – отрицания, основанием для антиутопии .

Целью художественного произведения (особенно в условиях развитого научного знания) является не описание изменения роли науки и техники в жизни общества, не самого по себе возросшего могущество человеческого знания и уж тем более не самого по себе позитивного содержания новых научных идей или новых социальных отношений. Предметом – универсальным и единственным – художественного творчества является человек во всей его конкретноисторической и индивидуальной определенности и вместе с тем во всей его родовой всеобщности. Чем полнее, конкретнее, глубже отражает литература историческую и индивидуальную конкретность человека, чем глубже проникает она в его родовую сущность, тем глубже она раскрывает нам сущность и характер коренных социальных изменений, смысл и особенности того или иного исторического периода, тем более существенным становится ее непреходящее общеисторическое и общесоциальное значение. Научные знания и общественные отношения литература, в том числе и фантастика, отражает единственно доступным ей путем: через образное отображение человеческого поведения, человеческой деятельности, человеческих страстей .

Художественная литература – не отрасль научного знания .

Именно поэтому современной научной фантастики (или литературной утопии в ее обличии) отнюдь не свойственно строгое воспроизведение духа и буквы социальной науки. Однако художественное творчество – образное отражение мира – не может быть воспроизведением только какой-либо одной стороны человеческого осознания окружающего мира: ни только ценностного его восприятия, ни только рациональнопозитивного отражения. Художественное литературное творчество по самой своей природе (как отрасль искусства) синкретично: в нем проявления обыденного сознания переплетены с проявлениями сознания теоретического, эмоциональное органически слито с рациональным, ценностное – с позитивно-логическим. Искусство – и в том числе художественная литература – отражает мир в его непосредственной, неразделяемой целостности: в этом его особенность, его функция, его назначение. Именно поэтому любая односторонность всегда во вред художественному отображению мира .

Искусство по природе своей представляет единство рационального и эмоционального. Сплав фантазии и строгого отображения реальности образует живую ткань искусства, – столь выразительную и столь же сложную. Именно синкретичность искусства, его образная природа позволяет ему воздействовать на своего читателя, зрителя, слушателя так, как не в состоянии воздействовать никакая наука: с помощью эффекта сопереживания.45 Только целостное отражение жизни, воспроизведенной и вместе с тем преобразованной в произведении искусства, может вызвать иллюзию реальности, обусловливающую эмоциональное мысленное «включение» читателя художественного произведения во внутреннее содержание самого произведения, в его коллизии, в мир его чувств. Поэтому не само по себе формальное присутствие более или менее строгого научного материала, не скрупулезная точность фактов, формулировок, цифровых выкладок, а научность как способ и тип мышления, как основа мышления, как общее мировоззрение и общая методология подхода к миру, обществу и человеку образует специфическую форму научности художественного творчества и научной достоверности самого произведения .

Возможно, что из всех имеющихся в распоряжении человечества неточных (не адекватных) терминов, один из самых неудачных – «научная фантастика», ибо по самой своей природе она не может быть См.: Выготский А.С. Психология искусства. М.: Искусство, 1968 .

строго научной («строго научна» лишь научно-популярная литература – самостоятельная и также очень современная форма творчества на стыке науки и искусства). Использование же фантазии также отнюдь не является монополией только так называемой научной фантастики, ибо все художественное творчество основано на фантазии. Да и научная фантастика (как форма литературной утопии) – отнюдь не разновидность научно-популярной литературы, где художественные средства играют подчиненную роль, а полноправный вид образного, художественного творчества .

В современных дискуссиях о грани между научной популяризацией и научной фантастикой, о взаимоотношениях между наукой и научной фантастикой высказано много тех или иных крайних мнений:

одни практически отождествляют научную популяризацию и научную фантастику, требуют от последней строгой и точной научности в каждой мелочи, другие вообще считают, что надо говорить о фантастике, а понятие «научная фантастика» сейчас – не более чем пережиток. И та и другая крайности неправомерны. Первые не понимают различия науки и искусства, вторые – исторического смысла и особенностей так называемого научного сознания, свойственного все более широкому (и быстро расширяющемуся) кругу наших современников .

«...Если задача науки – сделать мышление человека более критичным, – писал Эрих Фромм («Иностранная литература». – 1965. – № 5. – С. 244), – то задача искусства – обострить у человека чувственное восприятие явлений». Специфика научной фантастики (ее научность) состоит в том, что она сочетает оба эти направления человеческой мысли. В ней абстрактное не только раскрывается через конкретное, но и выступает одновременно с этим непосредственно как абстрактное. Соотношение логического и образного, конкретного и абстрактного в ней иное, чем в традиционной реалистической (или романтической) художественной литературе .

Фантазия (воображение) – неотъемлемый атрибут любого произведения искусства. Но направление ее различно. В обычном реалистическом произведении воображение (отталкиваясь, конечно, от реальной практики) рисует прежде всего образы, сюжетные ходы, конкретные формы поведения героев, их психологические особенности и т.п. В романтическом произведении фантазия приподнимает героя и обстоятельства его действий над повседневностью бытия, искусственно концентрирует возвышенные (или низменные) стороны жизни и человеческие черты. В так называемом «научно-фантастическом»

произведении фантазия этим не ограничивается: она касается также и научных основ мира, коренных социальных и философских проблем, общего хода человеческой истории. Она и здесь отправляется, отталкивается от данных научной и общесоциальной практики, от строгой научной теории, от научных гипотез (естественнонаучных, технических и социальных). Используя в качестве «строительного материала»

данные реальной научной и общесоциальной практики, автор создает воображаемые миры, условные ситуации, гипотетические состояния .

Однако фантазия в этих областях имеет свои особенности и свои критерии реальности. Одно дело – фантазия относительно индивидуальных свойств персонажа, конкретных форм его поведения, его жизненных обстоятельств и условий и т.п., другое – относительно исторического времени, социального устройства в целом, систем жизненных ценностей в обществе и т.п. Основным направлением фантазирования в традиционно реалистическом произведении является гипотетическая изменчивость, разнообразие социального пространства; в научнофантастическом – преимущественно изменения, размещающиеся по вектору социального времени, поскольку новое состояние общества всегда появляется в будущем (относительно старого – сегодняшнего состояния). Понятие реалистичности для научно-фантастического произведения не может ограничиться относительным и общим соответствием изображаемого своему времени, его ходу, его обстоятельствам и т.п .

Здесь – соответственно направлению художественного фантазирования – реалистичность связана с наличием последовательно научных отправных посылок для развертывания идеи, темы и сюжета повествования. Изображаемое должно быть соотнесено не только с «правдой жизни», но и с «правдой науки», но соотнесено, в конечном счете, только как всегда и во всех случаях художественного изображения жизни .

В оценке тех или иных явлений и тенденций современности, которые служат отправными точками для литературной утопии в облике научной фантастики, наиболее глубоко и полно проявляется мировоззренческая и социальная позиция автора. Из огромного множества явлений и вариантов интуитивно отобрать главные, коренные, наиболее вероятные можно только исходя из прогрессивных взглядов на общественное решение. Мера прогрессивности этих взглядов автора, мера научности его посылок при оценке явлений общественной жизни и тенденций ее развития и есть внутренняя мера достоверности интуитивно выдвинутых им гипотез .

Произведения литературной утопии в облике научной фантастики научны не с точки зрения самой по себе строгой, пунктуальной (вплоть до мелочей) обоснованности по самому содержанию этих решений, а научны лишь по своим посылкам, лишь методологически:

а) в них нет места действительно сверхъестественному, т.е. не допускается никакая религиозно-мистическая аргументация, даже когда изображают заведомо невозможное (например, перемещение по времени Саула Репнина в «Попытке к бегству» А. и Б. Стругацких);

б) они строго логичны в рамках сделанных допущений;

в) по возможности и чаще всего допущения делаются на основе хотя бы гипотетически, хотя бы в принципе возможного (возможного, – т.е. принципиально не противоречащего материальности мира, его законам: в том числе и за пределами нынешнего знания, когда какое-то новое знание, опять-таки материалистическое по содержанию и по методологии, еще только предполагается);

г) допущения заведомо нереальные, объясняемые и необъяснимые, всегда носят условный характер: автор и читатель соглашаются на такое допущение как на заведомо условный, чисто литературный прием, сам по себе не решающий основной проблемы повествования .

Научность методологии принципиально отграничивает научную фантастику также и от сказки или мифа (однако, проблема границ и «пограничные парадоксы» и здесь достаточно часты). Стоит, наверное, подсказать ревнителям строгой буквальной научности научной фантастики, что их, скорее всего, попросту гипнотизирует прилагательное «научная». Научный образ мышления, научность методологии, характерные для научной фантастики, они смешивают со строгой научностью самих по себе ее предположений, ситуаций, что, конечно, совсем не одно и то же.46 «...Современная фантастика не обязательно должна отражать научные факты, она должна стоять на позициях современного «научного мировоззрения» (Кабо Абэ. Журн .

«Иностранная литература». 1967. № 1. С. 264) .

Современная научная социальная Фантастика и фантастика сцементировала глобальность, социальные модели социологичность, философичность и историзм современной литературной утопии в совершенно новое качество. Использование научной методологии обуславливает ее достоверность, адекватность теоретическому знанию и практике. Образность позволяет показать не просто сами по себе сухие, оголенные идеи, но отобразить драму идей, их реальное человеческое содержание, их значение для человека, создает эффект присутствия в гипотетической, воображаемой социальной среде, в гипотетических обстоятельствах, обеспечивает эффект сопереживания с гипотетическими героями.47 Современная фантастика в совершенстве отработала методы научно-художественного, образного и логически правомерного моделирования характерных для современной литературной утопии гипотетических ситуаций, порожденных весьма гипотетическими обстоятельствами социальной жизни. Абстрактные, сами по себе сухие, научные, философские или социологические гипотезы, выражающие отдельные важные, а то и коренные тенденции и проблемы развития человека и общества, не только воспринимаются читателем в научно-фантастическом произведении через систему отношений, через поведение и психологию тех или иных действующих лиц, – они сами предстают перед ним как самостоятельные и полнокровные художественные образы. Скелетоподобная логическая схема-связь категорий и понятий гипотезы облекается здесь в плоть и кровь, обрастает мясом и кожей, становится образом – чем-то непосредственно воспринимаемым и осязаемым. Для социальных явлений (реальных или гипотетических) такая форма «живых» образных моделей вообще является необходимым дополнением моделей логических, математических и т.п .

Такая гипотетическая модель может быть построена также и для оценки или переоценки какого-либо явления прошлого, и для характеристики какого-либо гипотетического, «параллельного» реальному, варианта социального развития, и для оценки гипотетических последствий развития каких-либо частных социальных тенденций, сегодня еще скрытых, еще не проявивших себя сколько-нибудь заметно, и, «Наиболее значительное употребление (научной фантастики – З.Ф.), смею утверждать, состоит в драматизации социальных проблем, поскольку только с помощью фантазии ведущие культурные тенденции могут быть выделены и оценены (Kingsley Amis. New maps of Hell. N-Y, 1960. P. 63) .

наконец, для оценки гипотетического будущего, как целого, как генеральной тенденции социального развития, развития личности. Подобное моделирование социальной идеи, гипотезы путем построения системы образов, связанных между собой сюжетом, является характерной чертой научной фантастики в целом как художественного метода .

Образная, художественная форма резко усиливает эффект моделирования, является необходимым условием построения не просто обнаженной и сухой логической структуры, а именно действующего и наглядного, целостного и непосредственно зримого воспроизведения социальной ситуации. Для социальных теорий (и особенно гипотез) такие «живые» модели являются необходимым дополнением моделирования математического и логического .

Прежде всего, образная форма позволяет создать так называемый «эффект» реальности воображаемой ситуации, воплотившей в себе центральную идею утопии. Последняя либо реализуется разумными существами, поведенчески принципиально не отличающимися от человека, либо другим земным человеком, принципиально не отличающимся от нас .

Образ реального человека и является тем «мостиком», который связывает в нашем сознании ощущение реальности происходящего с изображаемой фантастической ситуацией или гипотетической идеей утопии .

Во-вторых, образная форма создает так называемый «эффект присутствия». Она позволяет показать не просто сами по себе сухие, оголенные идеи утопии, до конца понятые только специалисту, но драму идей, их эмоциональное восприятие, их значение для каждого человека, порождает эффект сопереживания с героями, поставленными в гипотетические обстоятельства. Очень важно, что этот «эффект присутствия», эффект сопереживания и идентификации здесь может быть обеспечен и с воображаемыми героями в заведомо фантастических обстоятельствах .

Существует специальная и специфическая «технология» литературного творчества в фантастике, позволяющая достичь этого эффекта.48 В-третьих, образность создает чрезвычайно важный (особенно для умозрительно предполагаемых социальных ситуаций литературных утопий) «эффект целостности». В научной фантастике интересующее автора явление рассматривается не односторонне, не обособленно, а как всеобщий по своему влиянию, по своей роли элемент См., например, об этом статью Тамарченко Е.Д. «Мир без дистанций» в журн. «Вопросы литературы». 1968. № 11 .

единого и целостного гипотетического мира. Научный анализ вскрывает структуру происходящих изменений, взаимосвязи элементов, раскрывает процесс на всю возможную глубину. Однако он не в состоянии дать целостную, «живую» картину всего изменения, всего сдвига, всей гипотетической ситуации как целого. Глубина достигается ценой потери широты, ценой потери наглядности, потери целостности. Традиционный реалистический роман в состоянии лишь выделить в реальной жизни такие тенденции, которые ведут в будущее. Но построить целостную картину будущего, а тем более, какой-либо гипотетической ситуации, он не мог бы, да и не может ставить таких целей. В итоге «эффект целостности» в описании гипотетических ситуаций (и в том числе возможного будущего), – хотя бы ценой определенных потерь в глубине и логической стройности анализа, неизбежных потерь в точности конкретных деталей по сравнению со строго научным изложением, – остается именно за научной фантастикой .

Существенным для понимания наДействительность учной фантастики как литературной утонаоборот» или логика пии является вопрос: как же она собстзнания?

венно «строит», «конструирует» свои «новые миры»? Если относительно ее предтеч – Томаса Мора и его современников – вопрос этот не вызывает сомнений и неясностей, то с современной литературной утопией дело обстоит сложнее .

Метод, по которому строили свои утопические миры Томас Мор и иже с ним, был, с нашей точки зрения, весьма прост: современная автору действительность «выворачивается наизнанку». Частной собственности противопоставлялась НЕ частная (т.е. общественная), делению на богатых и бедных – имущественное равенство всех и т.д. Мир утопии был «действительностью наоборот», описываемой под углом зрения авторской оценки: положительной или негативной. Угол оценки придавал произведению либо статус позитивной утопии, либо антиутопии .

Откровенно говоря, самой по себе фантазии здесь отводилось не так уж много места, если речь шла об идейной сердцевине произведения. Основной выход фантазии давала «инструментальная» часть литературной утопии: ее гипотетическая география (во времени и в пространстве), конкретные детали и частности, возможные варианты общих предположений, сюжетные ходы, облик и характер персонажей и т.п .

Однако внешняя простота, с которой строились утопические миры Томаса Мора, была обманчивой, ибо скрывала внутреннюю многозначительность. Утопия уже отделила естественное (реальное, гипотетически реальное и несбыточно реальное) от сверхъестественного,49 закрыв последнему дорогу в «механику» справедливого переустройства мира. Реальность, даже в весьма превращенных формах, стала отныне основой и отправной точкой «конструирования» «новых миров» утопии. Исторически первым методом реалистического конструирования утопии и была «действительность наоборот» .

В современных условиях конструирование «новых миров» литературной утопии стало много сложнее и разнообразнее. Сама реальность как основание и предпосылка такого конструирования выступает не столько в виде «реальности конкретного факта», сколько в виде «реальной логики и методологии существования мира». Современная литературная утопия порой очень вольно обращается с отдельными частными конкретными фактами (сошлемся, например, на «Марсианские хроники»

Р. Бредбери, «Попытку к бегству» А. и Б. Стругацких, многие произведения К. Саймака и др.). Однако, в целом, конструируя свой воображаемый мир как систему, как целостность, современная литературная утопия стремится весьма последовательно руководствоваться научной логикой (как бы тот или иной ее автор не понимал сам по себе критерии научности). И здесь-то общая мировоззренческая позиция автора сразу дает себя знать. Ошибочность методологии конструирования проявляется в разрушении эффекта достоверности фантастического произведения.50 Идеологическая позиция автора проявляется явно и очевидно, если он поставил целью утверждение или отрицание гипотетического будущего. Однако она может проявиться и не столь очевидно. Тогда Сверхъестественное тоже отталкивается в конечном счете от реальности. Однако, во-первых, сами сочетания элементов реальности осуществляются здесь по субъективно произвольным правилам; во-вторых, элементы реального выступают в столь превращенных формах, что практически узнать их очень трудно, а порой почти невозможно даже с позиций современного знания, не говоря уже о знании того времени .

Весьма любопытно, что пишет И.А. Ефремов о необходимости утопии и о роли научного мировоззрения для современной утопии: «...Воспевать с полной искренностью и силой можно природу, общество же, как далеко еще несовершенная организация справедливости и людского счастья, будет возбуждать желание переустроить его к лучшему. Писатель в этом случае счастливее других, потому, что он может попытаться создать воображаемое общество по своему вкусу – утопию. Однако при идейно-философской незрелости у художника не получится убедительной картины утопического будущего» (Предисл. к кн. Поола Ф .

и Корнблата С.М. Операция «Венера» (Торговцы космосом). М.: Мир, 1965. С. 9-10) .

общий подход к социальной проблеме проявляется в том, как решаются какие-то частные проблемы, как выбираются, описываются и оцениваются какие-то детали, частности. Например, в бесчисленном множестве рассказов, повестей и романов писателей-фантастов, стоящих на позициях буржуазного мировоззрения, наряду с достижениями высочайшей техники, «нуль-транспортировкой» (перемещение предметов в пространстве путем передачи их информационного кода), путешествиями во времени и т.п. (т.е. наряду с научно-техническими достижениями, обеспечивающими неограниченное практически изобилие, устранение ручного физического труда и т.п.) изображены все те же алчность, уничтожающая все и вся конкуренция за обладание вещным богатством, разделение общества на бедных и богатых и т.д. и т.п. Изображаемый гипотетический мир оказывается логически абсурдным, не «замкнутым» в целостную систему. Антагонизмы современного буржуазного мира переносятся в такие условия, где им не могло бы найтись места, где они полностью и абсолютно были бы лишены исторического смысла .

В такого рода случаях разрывается прогностическое и ретроспективное содержание фантастики – литературной утопии, т.е. фактически разрушается сама ее предпосылка, ее основа. Произведения такого рода выглядят обычно натянутыми, прямолинейно декларативными, идея их оказывается оголенной, ибо основа художественного метода – фантастика – выглядит здесь как чрезвычайно условный и сомнительный прием .

Современная литературная утопия существует на своеобразном научном основании, и последовательность в соблюдении каких-то условий связи ее с научной методологией выступает необходимым элементом ее успеха. Ее фантастические предположения либо должны быть хоть в какой-то степени, какой-то плоскости возможными, либо должны быть заведомо и намеренно (по молчаливой обоюдной «договоренности» читателя и автора) восприняты в качестве условных .

Доминирование возможного дает основания различать «научную фантастику» (science fiction) от просто «фантастики» (fantasy) .

Однако проблема той роли и того места, которое научная фантастика в качестве главной формы современной литературной утопии занимает в сегодняшнем чтении, не сводится только к вопросам ее способности моделировать какие-то ситуации, ее связи с наукой и т.п. Надо ответить на вопрос, почему именно этот способ описания гипотетических социальных проблем является столь популярным, столь массовым?

В свое время мы уже приводили в Читатель печати данные, свидетельствующие о и фантастика широкой популярности фантастики.51 Приведем еще некоторые данные, подтверждающие на более широком материале те же зависимости и дополняющие положения ранее опубликованных работ .

Значительное большинство обследованных нами читателей широкого круга социальных групп населения (обследовались рабочие промышленных предприятий, ИТР, служащие, сотрудники научных и проектных организаций, студенты, учителя средних школ и т.п.) относится к научной фантастике безусловно положительно: от 1/2 до читающих .

Негативное отношение к фантастике определили не более чем 2,5-5% читающих. Удельный вес читающих фантастику постоянно и систематически, конечно, несколько ниже, чем удельный вес давших ей общую положительную оценку, однако, и он достаточно высок.

У рабочих постоянно читали фантастику 23,9% опрошенных, причем по проявляемому к ней интересу она стояла на 2-ом месте (после художественной литературы вообще); у служащих промышленных предприятий, соответственно 16,6% (2-ое место: после художественной вообще); у ИТР промышленных предприятий – 30,2% (3-е место: после художественной и специальной); у учителей средних школ – 19,8% (7-ое место: после художественной, учебной, специальной по профилю предмета, научнопопулярной, общественно-политической, мемуарно-документальной); у сотрудников научных и проектных учреждений – 43,7% (4-ое место:

после художественной, специальной, детективно-приключенческой); у студентов технического вуза – 56,8% (4-ое место: после учебной, художественной, детективно-приключенческой). Характерно, что студенты педагогического вуза читали фантастику весьма интенсивно: на 1-ом курсе – 32,3%, на IV – 37,3%. Это дает основания предполагать, что относительно низкий удельный вес постоянно читающих фантастику среди учителей объясняется, скорее всего, возрастной структурой этой См.: Файнбург З.И. Современное общество и научная фантастика // Вопросы философии. 1967. № 6 .

социальной группы на момент обследования. Данные об интересе к фантастике говорят сами за себя .

Однако особенно интересны мотивы, по которым фантастика привлекает внимание широкого круга читателей. Не менее 50-60% постоянно читающих научную фантастику трактуют ее прежде всего как источник информации о будущем. С эти согласуются данные другого обследования, когда предметом опроса были представления о будущем студентов технического вуза и слушателей вечернего университета марксизма-ленинизма. Среди студентов назвали научную фантастику одним из основных источников представлений о будущем 39,5% опрошенных, среди слушателей вечернего университета, людей немолодежного возраста, имевших в большинстве своем высшее образование и т.п., – 17,5% опрошенных.52 Такое понимание сущности научной фантастики свидетельствует о ее восприятии прежде всего в качестве литературной утопии .

Безусловно также и то, что фантастика – обычно остросюжетная литература – связана с так называемым игровым эффектом. Она представляет собой специфический вид логической, умственной игры (особенно это игровое свойство характерно для детектива и приключенческой литературы). Однако и сам игровой сюжет у значительной части произведений фантастики представляет собой скорее непосредственно осуществляемую игру идей, чем игровые приключения персонажей.53 Можно сказать, что игровые элементы сюжета научно-фантастического произведения не самоцельны (как в детективе, например), а подчинены его функции воплощения литературной утопии. Тем более к особой ветви литературной утопии, где игровой эффект особенно очевиден, должен быть отнесен такой вариант сюжета научной фантастики, когда в свете какой-то новой информации или новой методологии осмысления исторических фактов трактуется в новом, гипотетическом Исследования проводились в 1966-70 гг. лабораторией социологии Пермского политехнического института в рамках общего исследования по проблемам культуры, а также и более узко по целевой проблематике. Охват исследованием: рабочих – 5731 чел., служащих – 720 чел., ИТР – 1516 чел., учителей – 622 чел., сотрудников НИИ и КБ – 713 чел., студентов технического вуза (политехнический институт) – 883 чел., студенты педагогического вуза – 698 чел., слушателей ВУМЛа – 528 чел. Выборка: либо районированная в сочетании со сплошной, либо сплошная. Инструмент опроса – анкета .

«...Приключения развивающегося интеллекта относятся к числу самых острых, полнокровных приключений. Ведь каждое научное открытие – это своеобразный детектив...»

(Лем Ст. Журн. «Техника молодежи». 1971. № 1. С. 47) .

плане историческое событие прошлого. Сюда же должна быть отнесена фантастика, рассматривающая в качестве возможного какой-либо гипотетический вариант близкого будущего современной нам истории (типичным и широко известным примером такой фантастики мог бы служить роман Невила Шюта «На берегу», вышедший в свет в 1958 г .

и экранизированный в 1959 г. Стенли Крамером) .

Популярность фантастики у читателя, по нашему мнению, объясняется прежде всего именно этим фактом: она есть наиболее полное и точное воплощение в образах современной утопической мысли .

Кроме того, гипотезы строгой науки столь же строго ограничены .

Строгость есть главное достоинство науки, но она же – и ее главное ограничение. Наука логична, строга, но очень уж суха, очень уж «надчеловечна». И ее гипотезы – ее мечты и устремления – становятся осязаемыми и живыми, наглядными и досягаемыми в образах и персонажах современной литературной утопии... Еще раз мы убеждаемся в том, что современная строгая наука и современная литературная утопия противоположны – и неразделимы в современном сознании.. .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«газета "Элмика" ’24 для технических специалистов и сотрудников ОМТС ноябрь/декабрь 2016 8-800-500-8-777 Акция "Это работает" В октябре 2016 года состоялось несколько заседаний первое место разделили два участника ООО "ТЕСТко...»

«Руководство пользователя Настраиваемый цветной жидкокристаллический монитор Важно Внимательно прочтите "МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ", данное "Руководство пользователя" и "Руководство по установке" (отдельный документ), чтобы ознакомиться с правилами безопасной и эффективной эксплуатации устройства.• Основная информация по...»

«ДАТЧИК-РЕЛЕ ТЕМПЕРАТУРЫ ТДМ-103 Руководство по эксплуатации ДРТ-000-00-01 РЭ Настоящее руководство по эксплуатации предназначено для ознакомления с техническими характеристиками, режимами эксплуатации, конструкцией, монтажом, обслуживанием, пра...»

«Нацин Георгий Вадимович РАЗРАБОТКА, ИССЛЕДОВАНИЕ И ОПТИМИЗАЦИЯ ВЗАИМОСВЯЗАННЫХ ЭЛЕКТРОМЕХАНИЧЕСКИХ СИСТЕМ МНОГОРОТОРНЫХ ВИБРАЦИОННЫХ УСТАНОВОК Специальность: 05.09.03 – Электротехнические комплексы и системы Ав...»

«www.osram.ru XBO® – лампы для кинотеатров Технология и применение Содержание 4 Введение 39 Обслуживание 39 Механическая установка 39 Электрическое подключение 4 Исторический обзор 40 Очистка л...»

«Николай Карасев – генеральный директор АВК "ЭкспоЭффект", автор практического пособия "Как получать от выставок максимальную выгоду", ведущий самого посещаемого в России семинара для экспонентов. Как составить бюдж...»

«Главное управление образования и молодежной политики Алтайского края КГБПОУ "Алтайская академия гостеприимства" Основная профессиональная образовательная программа подготовки специалистов среднего звена 38.02.05 Товаровед...»

« Руководство по эксплуатации противотока (универсал.) (54 м3/ч 380В 2.2 кВт) JET-SWIM 1200 Pahlen СОДЕРЖАНИЕ 1. Описание и работа изделия 2 1.1. Назначение 2 1.2. Габаритные и присоединительные размеры 2 1.3. Технические характеристики 2 1.4. Состав изделия 3...»

«Изменение № 2 ГОСТ 16539—79 Реактивы. Меди (II) окись. Технические усло­ вия Утверждено и введено в действие Постановлением Государственного комитета СССР по управлению качеством продукции и стандартам от 18.1...»

«ПРОБЛЕМЫ ГЕОЛОГИИ И ОСВОЕНИЯ НЕДР ПРЕВРАЩЕНИЯ АЗОТСОДЕРЖАЩИХ ОСНОВАНИЙ СМОЛИСТЫХ КОМПОНЕНТОВ БИТУМИНОЗНОЙ НЕФТИ АШАЛЬЧИНСКОГО МЕСТОРОЖДЕНИЯ ПРИ ТЕРМИЧЕСКОЙ ОБРАБОТКЕ Т.В. Федорова1, Н.Н. Герасимова2 Научный руководитель – доцент Н.Н. Гер...»

«НПО "СИБИРСКИЙ АРСЕНАЛ" Сертификат соответствия РОСС RU.МЕ79.В01393 Сертификат соответствия С-RU.ПБ-01.В.01109 ИСО 9001 ДИСПЕТЧЕРСКО-КОНТРОЛЬНАЯ СИСТЕМА РУБИН® ЦЕНТРАЛЬНЫЙ БЛОК РУКОВОДСТВО ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ САПО.465213.003РЭ Новосибирск 2012 СОДЕРЖАНИЕ: 1. ОПИСАНИЕ И РАБОТА 5 1.1. Назначение 5 1.2. Технические...»

«Памяти профессора Данилова Н.И. (1945-2015) Всероссийская студенческая олимпиада Заключительный (всероссийский) этап по дисциплинам ЭНЕРГОИ РЕСУРСОСБЕРЕЖЕНИЕ НЕТРАДИЦИОННЫЕ И ВОЗОБНОВЛЯЕМЫЕ ИСТОЧНИКИ ЭНЕРГИИ 14 18 декабря 2015 г. Всероссийская научно-практическая конференция студентов, асп...»

«Scientific Cooperation Center Interactive plus Шамаева Анастасия Андреевна магистрант ФГАОУ ВО "Волгоградский государственный университет" г. Волгоград, Волгоградская область БЮДЖЕТНАЯ ПОЛИТИКА КАК КЛЮЧЕВОЙ ИНСТРУМЕНТ ГОСУДАРСТВЕННОГО РЕГИОНАЛЬНОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ Аннотация: в работе отмечено, что механизм...»

«ЖИДКОКРИСТАЛЛИЧЕСКИЙ ТЕЛЕВИЗОР HD-24J3403 / HD-24J3403S 3 СОДЕРЖАНИЕ Общие указания Технические данные Комплектность Требования безопасности Подготовка к работе Правила установки Установка телевизора на ножки Крепление телевизора к...»

«Государственное бюджетное учреждение культуры города Москвы "ЦЕНТРАЛЬНАЯ УНИВЕРСАЛЬНАЯ НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА ИМЕНИ Н.А. НЕКРАСОВА" 08/11. Секция по автоматизации, форматам и каталогизации Проектирование единого краеведческого ресурса библиотек. Использования авторитетных фа...»

«УДК 514.177.2+ 517.272+519.157+519.174.7 Митричева Ирина Михайловна ХРОМАТИЧЕСКИЕ ЧИСЛА МЕТРИЧЕСКИХ ПРОСТРАНСТВ И НЕКОТОРЫЕ СМЕЖНЫЕ ЗАДАЧИ ОПТИМИЗАЦИИ 01.01.09 — дискретная математика и математическая кибернетика Автореферат диссертации на...»

«Раздел V – Технические условия и значения моментов затяжки Система электропитания K38 и K50 Стр. V-7 Наклонный двухцилиндровый воздушный компрессор Количество цилиндров Объемная производительность компрессора @ 1250 об/мин Рабочий объем цилиндра Диаметр цили...»

«В. А. Втюрин И. В. Пашковский ТЕОРИЯ АВТОМАТИЧЕСКОГО УПРАВЛЕНИЯ Учебное пособие по выполнению курсового проекта для всех специальностей и бакалавров РАСЧЕТ ЛИНЕЙНЫХ И НЕЛИНЕЙНЫХ СИСТЕМ АВТОМАТИЧЕСКОГО УПРАВЛЕНИЯ Санкт-Пе...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ТЕХНИЧЕСКОМУ РЕГУЛИРОВАНИЮ И МЕТРОЛОГИИ ГОСТР НАЦИОНАЛЬНЫЙ исо СТАНДАРТ РОССИЙСКОЙ 9735-4— ФЕДЕРАЦИИ ЭЛЕКТРОННЫЙ ОБМЕН ДАННЫМИ В УПРАВЛЕНИИ, ТОРГОВЛЕ И НА ТРАНСПОРТЕ (EDIFACT) Синтаксические правила для прикладного уровня (версия 4, редакция 1) Часть 4 Сообщение синтаксического и служебног...»

«Аналитика Ключевые слова: С. И. Тараканов, к. ф.-м. н., "невидимая рука", теория Доу, доц. кафедры "Фондовые рынки" ГУМФ (e-mail: fondr@gumf.ru) волновое движение, фондовый рынок, бычий тренд, импульс, коррекция "Невидимая рука"...»




 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.