WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

«Николаева Ирина Юрьевна Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете современных концепций бессознательного. ...»

На правах рукописи

Николаева Ирина Юрьевна

Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете

современных концепций бессознательного .

07.00.09 – историография, источниковедение

и методы исторического исследования

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени

доктора исторических наук

Томск – 2006

Работа выполнена на кафедре истории древнего мира, средних веков и

методологии истории исторического факультета ГОУ ВПО «Томский

государственный университет»

Научный консультант Заслуженный деятель науки РФ, доктор исторических наук, профессор Могильницкий Борис Георгиевич

Официальные оппоненты: доктор исторических наук, профессор Пушкарева Наталья Львовна доктор исторических наук, профессор Согрин Владимир Викторович доктор исторических наук, профессор Фоминых Сергей Федорович

Ведущая организация: Институт всеобщей истории РАН

Защита состоится 24 апреля 2006 г. в 14.00 на заседании диссертационного совета Д212.267.03 при ГОУ ВПО «Томский государственный университет»

(634050, г. Томск, пр. Ленина 36, ауд. 41) .

С диссертацией можно ознакомиться в Научной библиотеке ГОУ ВПО «Томский государственный университет» .

Автореферат разослан «23» марта 2006 г .

Ученый секретарь диссертационного совета д. и. н., профессор О.А. Харусь



I.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Постановка проблемы и актуальность ее решения. «Между объективной материальной причиной и ее действием, выразившимся в поступках людей, существует не механическая и не непосредственная связь, отмечал А. Я. Гуревич. - Весь комплекс обстоятельств, подводимых историком под понятие причин данного события, не воздействует на людей просто как внешний толчок, а посему исследователю надлежит выяснить, как в каждом конкретном случае изученная им общественная жизнь отражалась в головах людей, откладывалась в их понятиях, представлениях и чувствах, как, подвергшись соответствующим субъективным преобразованиям (выделено мною – И.Н.), эти факторы предопределяли поступки людей, побуждали отдельных индивидов, а равно социальные группы и массы совершать те или иные действия». В этих строках метра исторической науки, фактически поставлен вопрос о том, что именно бессознательное является той сферой, без анализа которой исследование социальной природы ментальности человека, равно как и движение в направлении к историческому синтезу по определению невозможно. Уже это обстоятельство делает актуальным обращение к предмету исследования диссертации .

Со времени 1960-х гг., когда были написаны приведенные строки, историческая наука проделала большой отрезок пути, отрабатывая разные междисциплинарные подходы, исследуя ментальность, и вновь подошла к очередной точке бифуркации, давшей основание авторам одной из последних программных публикаций «Анналов» констатировать, что в нынешней историографической ситуации пришла пора «сдать карты заново». Эта констатация, проистекающая из проблем, с которыми вновь столкнулась историческая наука в поисках вожделенного идеала «histoire totale», особо реактуализирует обращение историка к проблеме синтеза методологий в контексте тех возможностей, которые дает накопленный багаж инодисциплинарного знания о бессознательном, а также ресурсные возможности современной исторической науки .



Объект и предмет исследования. Объект исследования – бессознательное в контексте исторических процессов и методологоисториографической динамики современной науки. Предмет исследования – конструирование и применение в исследовательской практике полидисциплинарной технологии исторического анализа, комплектуемой на базе методов, фокусируемых в сфере бессознательного в режиме когерентности и взаимодополняемости привлекаемого инструментария, дающей основания верифицировать получаемые результаты .

Степень изученности проблемы. Проблема междисциплинарного синтеза, будучи отрефлексирована и сформулирована как ключевая идея методологического обновления, выхода из кризиса в историографии 1960-1970х гг., является сегодня одной из площадок для споров о перспективах движения в направлении к «histoire totale». Анализ дисциплин, конституировавших в эти годы «новую научную историю», чьим основным кредо явился междисциплинарный подход, дал основание многим исследователям сделать вывод, что почти всех их без исключения родовой чертой был ярко выраженный методологический «флюс», определявшийся, принадлежностью той или иной инновационной методики к определенной области знания .

Констатировалось, что история оказалась «поделенной на департаменты», равно как писалось и об эклектизме и механистичности заимствования инодисциплинарного знания. Последствия этих явлений не раз оказывались предметом серьезного анализа и критики, как «внешней», так и «внутренней», достаточно широко артикулируемой в различных профессиональных средах (А.Я. Гуревич, Б.Г. Могильницкий, Л.П. Репина, В.В. Согрин, Н.Б. Селунская, Н.З. Дэвис, Э. Брейзах, П. Берк, Л. Стоун и др.) .

Для российской науки кризис профессиональной идентичности был отягчен процессом ломки перестроечных и постперестроечных лет, повлекших за собой резкую смену «теоретических вех», устоявшихся представлений, а вместе с ними и неразборчивость заимствования концептов и методов западной науки (В.В. Согрин, А. Богатуров, В. Радаев). Эксперты не без оснований констатировали ситуацию, когда «оказались сложены в общую «корзинку» как привычные, традиционные, так и наскоро освоенные, рефлексивно «не переваренные» элементы многолетнего интеллектуального социальногуманитарного опыта, который формировался в других контекстах» (Г.И .

Зверева) .

Несмотря на специфику поиска новых научных программ исторического синтеза в разных национально-культурных средах общенаучные векторы этого поиска очевидны. Равно как очевиден пусть полемически заостренный вывод о том, что независимо от среды бытования «…междисциплинарные исследования и, особенно, их методология (выделено мною – И.Н.) были больше декларированы, чем реализованы; вследствие этого конкретные исследования выглядят скорее много-, чем междисциплинарными» (М.Б. Чешков) .

Если у отцов-основателей школы «Анналов», с которой прежде всего и ассоциируется рождение «новой исторической науки», были достаточно веские основания для критики традиционной историографии, в которой человек как целостность пропадал за дискретными его образами в качестве то homo econimicus, то homo politicus, то homo religious, то у современных аналитиков есть не меньше оснований говорить, что история в рамках подходов, связанных с «новой научной историей» в некотором смысле вернулась «к человеку, разъятому на части» .



Несмотря на то, что исходная посылка «новой научной истории» заключалась в воссоздании комплексной картины полноты исторического бытия, в центре которого мыслился человек во всем многообразии его отношений с окружающим миром, именно он – этот главный агент истории – оставался «неберущимся» интегралом, сознание, эмоции и поведение которого представлялось невозможным сколько-нибудь системно анализировать, чтобы не впасть в грех разного рода редукций .

Как это не парадоксально, с наибольшей прозрачностью эту методологическую ахиллесову пяту «новой научной истории» выявил исследовательский опыт ее авангарда - школы «Анналов» и, прежде всего, тех ее представителей, которые были связаны с изучением ментальностей. Этот опыт показал как методологические перспективы движения в направлении к вожделенной цели исторического синтеза, так и границы, перед которыми останавливались исследователи, пытавшиеся проникнуть в тайны менталитета человека разных культур (Л. Стоун, В. Взожек, Ж. Гренье, Б. Лепти, А.Я .

Гуревич, Ю.Л. Бессмертный, Б.Г. Могильницкий, П.Ю. Уваров, Н.В .

Трубникова) .

При всей масштабности изменений, произошедших с современной историографией, определивших, как выразился один исследователь, ее «антропоцентричность до конца мозгов», едва ли возможно говорить о том, что нашли разрешение все те ключевые методологические проблемы и сложности, что выявила «внешняя» и «внутренняя» критика по ходу развертывания процесса антропологизации в разных областях исторической науки. Несколько схематизируя их можно обозначить следующим образом. Это проблемы синергии рационального и неосознаваемого, выявления пластики эмоциональных реакций и конструктов сознания, взаимосвязи между коллективными и индивидуальными ментальными установками, проблема изменчивости ментальных структур в их системной взаимосвязи с историческим контекстом(ами), обретающая особо актуальный смысл в ракурсе решения другой глобальной проблемы – «наведения мостов» между микро- и макроисторией, и, наконец, проблема верифицируемости полученных результатов .

Нельзя не согласиться с мнением ряда экспертов рассматривающих сегодняшний сбой на «историческом фронте» программы глобальной истории как выражение глубинного процесса радикальной трансформации знания в XX в. Все большее число сторонников обретает та точка зрения, что мы переживаем сейчас своеобразную революцию в историографии (Т.С. Хеймроу, К.А. Агирро Рохас, М.А. Барг, Б.Г. Могильницкий, Л.П. Репина, Д.М .

Володихин). Эта революция, как и всякая научная трансформация, носящая парадигмальный характер, представляет собой глобальное как в содержательном, так и временном планах явление. И, скорее всего, нынешний ее этап, являющийся составной частью необозримого с позиций сегодняшнего дня процесса, не первый и не последний в тех глобальных изменениях, которые переживает историография, начиная со второй половины XX в. (Л.П. Репина) .

Однако, те явления, в которых она обнаружила себя на своем начальном этапе (в 50-70-е гг. XX в.), а также новая редакция, в которой она являет свой лик в нынешние годы, свидетельствуют о том, что историческое знание вступило в свою стадию Перехода, сродни тому, что проделало европейское научное знание в канун Нового времени .

Оценки путей или перспектив движения в этом пространстве Перехода существенно разнятся у разных экспертов. В одной из последних программных публикаций «Анналов», в частности, говорится о том, что если совсем еще недавно «междисциплинарность понималась в лучшем случае как гомологичность или конвергенция отдельных дисциплин, то сегодня вызрело осознание того, что они не сводимы друг к другу». При этом акцент делается на значимости «дисциплинарного и методологического эклектизма, ставшего, доминирующими чертами развития школы за последние 25 - 30 лет», и создавшего ситуацию плюрализма, разнообразия выбора, что способствовало обновлению исследовательской практики школы (М. Эмар). Симптоматично, что один из видных представителей исторической психологии (В.А. Шкуратов) убежден, что «понятия и приемы другой научной сферы могут «браться напрокат» для решения определенной исследовательской задачи, минуя громоздкую апробацию и сложную систему методолого-теоретических допусков» .

Не отрицая очевидных продуктивных результатов, с которыми ассоциируется широта заимствования инодисциплинарного знания, автор диссертации, опираясь на опыт методологической рефлексии по этому поводу, задается вопросом, не является ли сегодня процесс тяготения нынешней науки к методологическому плюрализму не только источником ее роста, но порой и серьезным препятствием на этом пути? Иными словами, ставится вопрос, каковы границы методологической толерантности исследователя в выборе концептов и методов из других дисциплинарных областей?

В контексте анализа методологической динамики последних десятилетий подчеркивается важность той тенденции в развитии нынешней историографометодологической ситуации, которую акцентировала Л.П. Репина: «…главным императивом становится поиск объединяющего принципа в конструировании исторического прошлого, поиск такой стратегии исследования, которая соответствовала бы интегративному характеру (выделено мною – И.Н.) самого исторического процесса». Эта позиция разделялась и разделяется рядом других исследователей (А.Я. Гуревич, Ю.Л. Бессмертный, Б.Г. Могильницкий, В.В. Согрин, Н.Б. Селунская). Оговаривая, что такой поиск чреват опасностью увязнуть в эпистемологических дебатах, Ж. Ревель подчеркивает, что это не отменяет «необходимости создания практической эпистемологии, которую бы разделяло большинство ученого сообщества» .

Насколько разрешима на данном этапе задача конструирования исследовательских стратегий, которые бы по своим методологическим основаниям адекватно соответствовали интегративному характеру самого исторического процесса? Преодолим ли барьер тех методологических сложностей в движении к указанной цели, которые выявил сциентисткий поворот 1970-80-х гг.? Или же как и тогда есть все основания повторить выводы Н.З. Дэвис и П.Берка - «нам не следует слишком нетерпеливо стремиться к нему (междисциплинарному синтезу - И.Н.)», «в сущности, верить, что подобного рода цель может быть достигнута, было бы нереалистично»? Эти вопросы мотивировали постановку исследовательской задачи в данной диссертации .

Ее автор исходит из гипотезы, что в современном научном пространстве сложились объективные предпосылки для конструирования полидисциплинарных технологий «нового поколения», базирующихся на строго контролируемом рядом методологических процедур выборе, дающих возможность верифицировать полученные с помощью такого анализа результаты. Принципиально важным основанием, позволяющим говорить о ресурсных возможностях сциентистского обновления науки на нынешнем этапе, является не столько сам факт богатства наработанных в ее дисциплинарных отсеках подходов, сколько характер интегративных процессов, протекающих в них (А.Я. Гуревич, Л.П. Репина, Б.Г. Могильницкий, А.В. Юревич). Отмечавшийся факт большей остроты протекания методологического кризиса на почве отечественной науки вовсе не является основанием для исключения ее из числа «ресурсных центров» возможной формулировки и реализации принципиально новых сциентиских программ .

Нельзя не согласиться с Агирре Рохасом, что своеобразие и масштаб текущей революции как раз и отличает момент полицентризма в рождении историографических и культурных новаций .

И вместе с тем, эти процессы конвергенции и взаимного обогащения разных национально-историографических традиций, создания новых сциентистских стратегий анализа в меняющейся открытой системе научнопрофессиональных координат, с необычайной остротой ставят проблему выбора эпистемологических ориентиров. В этом смысле профессиональная «забота о себе», актуальна не только для отечественного профессионального сообщества, в котором попытки «совместить» продуктивные теоретикометодологические и конкретно-практические опыты «своей» историографии с признанными подходами, сложившимися в авангардных областях мирового знания, имеет и отмечавшиеся уже издержки неразборчивости. Она не менее актуальна и для западной исторической науки особенно в части самоопределения методологических оснований и критериев заимствования инодисциплинарного теоретического знания и методов. Этот вопрос является едва ли не определяющим в оценке профессиональной корректности конструирования междисциплинарных стратегий, способности с их помощью получать результаты, которые бы отвечали стандартам, соответствующим условиям информационно-научного ландшафта XXI в. И, тем не менее, приходится констатировать, что именно он остается за пределами границ методологической рефлексии, как в плане общей постановки этой проблемы, так и конкретного обоснования выбора тех или иных концепций и методов в практике междисциплинарных исследований. Вероятность эпистемологического произвола и методологической некорректности в построении той или иной междисциплинарной исследовательской стратегии оказывается при таком подходе достаточно большой .

Цель, задачи и новизна исследования. Опираясь на ресурсные возможности, которые наличествуют в нынешнем научном пространстве автор диссертации видит ее цель в попытке конструирования такой полидисциплинарной технологии анализа, которая бы комплектовалась на базе концептов и методов, методологически схожих инодисциплинарных подходов, имеющих общий фокус (бессознательное) и комплементарных друг другу, дающей возможность верифицировать получаемые результаты. Новизна работы заключается не только в теоретическом обосновании указанной технологии полидисциплинарного синтеза, но и в апробации ее в практике исследования конкретных исторических явлений и проблем .

Одна из основных задач диссертации связана с тем, что внутренняя когерентность привлекаемых социогуманитарных теорий, фокусируемых в сфере бессознательного, и одновременно их диалогическая напряженность требуют не простого механического соединения их познавательных ресурсов, но пластичной отладки их совместной работы в новом переконструированном теоретико-познавательном пространстве, в котором важнейшая роль принадлежит собственно историческим концептам и методам. Отдавая отчет, сколь безбрежно море собственно историографического выбора, автор диссертации, ставит следующей своей задачей показать возможность синергичной работы указанного социопсихологического инструментария с вполне определенными макроисторическими теориями. Такая постановка задачи вытекает из самой логики эпистемологических процедур, в которых нуждается современная наука в поисках методологически корректных стратегий исторического синтеза (В.В .

Согрин) .

Выбор макроисторического инструментария в данной работе эпистемологически обусловлен. Спектр сложностей, связанных с сопряжением макро- и микро-исторического анализа, реактуализирует перспективность подхода, который связан с отработкой теорий так называемого среднего уровня (М.А. Барг, Б.Г. Могильницкий, Ю.Л. Бессмертный). Сегодняшнего историка и его читателей, отмечал Ю.Л. Бессмертный, невозможно заставить отказаться от поиска магистральной линии социального развития в каждую данную эпоху .

Этот поиск неотделим от решения задач исторического синтеза. Не поможет ли здесь вычленение исторических вариантов, отличающихся внутренней завершенностью, именуемых обычно «классическими»? – задавал вопрос историк. В конкретной действительности эти варианты воплощаются в виде исключения. «Но именно из сопоставления с ними удается построить наиболее последовательную типологию исторических форм…Подобная типология может стать отправным пунктом для соотношения микровариантов и их взаимодействия в рамках целого» .

Отталкиваясь от этих методологически важных посылок, автор диссертации ставит своей задачей показать возможность системного анализа отобранных ментальных сюжетов в режиме синергичной работы инодисциплинарного инструментария с теориями типологии генезиса феодализма и теорией типологии раннеевропейской модернизации. Выбор данных концепций обусловлен, прежде всего, тем, что апробация означенной исследовательской стратегии осуществляется на материале сюжетов раннесредневекового и новоевропейского прошлого .

В качестве «демонстрационных площадок» такой апробации отобран ряд конкретных явлений и проблем, анализ которых оттеняет различные ракурсы ее применения. Этот замысел определяет структуру конкретноисследовательских задач, равно как и содержательную композицию самой диссертации. В I главе дана характеристика критериев выбора комплектующего инодисциплинарного инструментария, проанализированы его базовые элементы как исходный материал их теоретического переконструирования или конвертации в некую целостность, изложены методологические принципы аналитической работы в режиме верификации .

Во II главе диссертации, на примере анализа харизмы меровингов обосновывается возможность с помощью данной технологии исследовать явление харизмы в режиме верификации. Показывается, что, казалось бы, не поддающийся строгому анализу, этот феномен при использовании соответствующего инструментария дает шанс выявить связь коллективных и индивидуальных бессознательных архетипов, вскрыть социально обусловленный механизм психологических мутаций менталитета его носителей, которые определяли как генезис, так и динамику харизмы. Включая кажущиеся внезапными моменты обретения ее и утраты носителями харизматического сознания. Обозначаются возможные перспективные линии исследования типов трансформации харизматического сознания в исторически разных зонах Европы .

В III главе обосновывается возможность с помощью формулируемой исследовательской стратегии анализировать человеческую личность в системе методологических координат, позволяющих с известной научной строгостью интерпретировать динамику ее идентичности как органичную макроисторическому алгоритму развития общества, в котором ей довелось «творить»

себя, окружающий мир человеческих взаимоотношений, словом всего того, что и составляет ткань истории. Избранный для этой цели исторический персонаж

– Иван Грозный – как нельзя более подходящая кандидатура, как с точки зрения обеспеченности такого выбора источниковым материалом, так и в плане демонстрации возможностей предлагаемой исследовательской стратегии корректно связать произошедшую с его личностью деформацию со спецификой процессов Перехода на русской почве .

В IV главе на примере интерпретации гендерного казуса с позиций предлагаемой технологии полидисциплинарного исследования показываются ее возможности в качестве системной модели гендерного анализа, открывающей перспективу «экспертизы» выводов анализа социального (Н.Л. Пушкарева). В данном случае - характеристики специфичности модернизационных процессов на российской почве в Новое время, проанализированных в их кросскультурном измерении .

И, наконец, выбор в качестве объекта исследования V главы ценностных ориентаций маргинального слоя испанских пикаро (плутов) обусловлен целым рядом соображений. Во-первых, перспективой показать возможность данной технологии в строгом режиме анализировать литературный источник (в данном случае жанр плутовского романа), в частности скрытые пласты ценностных ориентаций людей, выражаемых на эмоциональном уровне. Во-вторых, стремлением доказать, что посредством анализа отдельных срезов ментальности (в конкретном случае - ментальности пикаро) с помощью означенной технологии можно восстановить их системную связь с теми ее формами, которые напрямую не явлены в источнике (речь идет о ментальности слоя добропорядочных бюргеров). И, что самое важное, посредством избранной стратегии исследования не только подтвердить верность тех общих черт, которыми авторы теории раннеевропейской модернизацию определяют специфику ее испанского варианта, но и содержательно заполнить те лакуны данной теории, что позволяют сделать вывод о закономерном характере пробуксовки этих процессов на испанской почве. Кроме того, материал этой главы является благодатной почвой показа возможностей означенной стратегии анализировать ментальные явления в режиме, при котором, перефразируя Х.А .

Маравалля, границы исследования «…открыты из страны в страну», когда историк пересекает их «в нужный момент и нужном месте» .

Источниковая база работы сформировалась на основе трех блоков .

Первый состоит из корпуса работ представителей других дисциплин, чьи теории и методы послужили исходным материалом для конструирования авторской технологии полидисциплинарного анализа. Это, прежде всего исследования Э. Эриксона, К. Хорни, П. Бурдье, Э. Фромма, труды, созданные в рамках школы Д. Узнадзе, фокусируемые на проблемах бессознательного, а также те социально-психологические и психоаналитические концепты, которые явились фундаментом для создания названных оригинальных концепций и во многих своих положениях не утратили эвристической значимости для гуманитарного знания. Спектр работ этого «второго эшелона» исследований инодисциплинарного знания чрезвычайно широк. Один его полюс может быть обозначен работами основоположников психоанализа, которым принадлежит приоритет в самой постановке и попытках научного решения проблемы бессознательного. Другой - исследованиями отечественных психологов, таких, скажем, как А.Н. Леонтьев или С.Л. Рубинштейн, чьи труды содержат в себя важнейшие для исторического исследования компоненты анализа психологии в связи с характером деятельности человека .

Выбор источников второго блока также обусловлен потребностью выбора комплектующих предлагаемую стратегию полидисциплинарного анализа. Это собственно исторические труды, которыми крепится формат избранных для анализа конкретных сюжетов макро-исторических теорий типологии генезиса европейского феодализма и раннеевропейской модернизации (Е.В. Гутновой, З.В. Удальцовой, А.Д. Люблинской, А.Р. Корсунского, Р. Гюнтера, В.М. Ракова, С.О.Шмидта, И. Валлерстайна, Ф. Броделя и др.) .



И, наконец, третий блок формируется за счет «собственно» исторических источников, чей отбор определялся конкретными объектами использования данной технологии в исследовательском режиме. Анализ харизмы меровингов по определению предполагает использование таких «коронных» исторических источников как «История франков» Григория Турского, «Записки о галльской войне» Цезаря, «О происхождении германцев и местоположении Германии» К .

Тацита, Салической правды и некоторых других текстов, позволяющих анализировать специфику раннесредневековой ментальности, например «Церковной истории англов» Беды Достопочтенного .

Круг собственно исторических источников, на основе которого строится анализ третьей главы формируется как за счет таких хрестоматийных для исследователей опричнины и Ивана Грозного текстов, как переписка царя с А .

Курбским, записки иностранцев (А. Поссевино, Д. О. Флетчера, А Шлихтинга, Г. Джерома, Г. О. Штадена, Послания Иоганна Таубе и Элерта Крузе), сочинений Максима Грека, так и ряда других исторических источников, необходимых для реконструкции ментальных срезов сознания .

Анализ гендерного казуса в четвертой главе предполагает использование не только того источника, откуда почерпнуты свидетельства о нем и аналогичных ему явлениях, но и источниковый материал русского фольклора и ритуально-обрядовых практик, связанных со сферой бытования эротического пословицы, поговорки, частушки и другие его формы .

Относительно основного источника для написания пятой главы речь уже шла выше. Поскольку анализ материала здесь может быть в большей степени, чем в других главах, определяется сравнительно-историческим ракурсом анализа проблемы, то используются разнообразный круг источников немецкого, английского, французского происхождения. Будь то тексты М .

Монтеня, позволяющие оттенить специфику ценностных ориентаций испанского дворянина эпохи Перехода, или проповеди Б. Регенсбургского вкупе с поэмой Вернера Садовника, дающие шанс уловить отличие установок германского бюргерства, связанных с трудом и честной наживой, от соответствующей смысловой наполненности их в испанских плутовских романах .

Использование источников третьего блока, ориентированного на реконструкцию ментальных срезов анализа, по определению требует оговорки относительно методологических процедур работы с данными текстами .

Специфика исследуемого объекта здесь как нигде предполагает, что исследователь должен помнить о существующем «зазоре» между исчезнувшей ментальной реальностью и тех артикулируемых форм в которых источник ее являет. Это вопрос влечет за собой постановку другого, связанного с констатируемыми в науке трудностями, касающимися проблемы изучения инаковости мировидения и мироощущения людей прошлого, чьи социальнопсихологические реакции неадекватны нашим. Не случайно основным лейтмотивом сомнений в возможности адекватного проникновения в ментальный универсум людей иных культур и времен является критика позиции так называемого ассоцианизма (А.Л. Юрганов). Вытекающая отсюда необходимость в новых методиках работы с источниковым материалом, четко формулируемая такими известными историками, как, скажем, Р. Шартье, реализуется в диссертации посредством применения разрабатываемой исследовательской стратегии, позволяющей опереться как на наработанный в психологии концептуальный аппарат, так и на внеисточниковое знание (понятие, введенное в оборот Е. Топольским) историографического характера .

Последнее, как представляется, является важнейшим инструментом контроля за корректностью применения тех или иных психологических концептов и методов к анализу исторически инаковых форм, в которых обнаруживает свой лик та или иная ментальная реальность .

II. ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ .

Во введении обосновывается актуальность темы диссертационного исследования в контексте методолого-историографического анализа проблем междисциплинарного синтеза, формулируются цель и задачи работы, ее новизна, определяется круг привлекаемых источников .

I глава «Теоретико-методологические пролегомены» содержит в себе концептуальное обоснование предлагаемой полидисциплинарной технологии анализа, способы ее конструирования и экспликации в практике конкретного анализа. В параграфе «Критерии выбора методологического инструментария» теоретически обосновывается отбор комплектующего инодисциплинарного инструментария .

Этот отбор по меньшей мере, должен соответствовать двум условиям

– внутренней когерентности используемых концептов и инструментария других дисциплин и их совместимости с отобранными для анализа конкретной проблемы историческими теориями и методами. Обращение к теориям, имеющим фокусом бессознательное, имеет основания в самой логике развития гуманитарного знания. Представляется далеко не случайным, что II пол. XX в .

для научного гуманитарного знания, прежде всего на Западе, прошла под знаком, чем дальше, тем больше осознаваемого параллелизма путей выявления сложной связи видимого и невидимого, мира материального, вещного и мира тонких структур умонастроений. Оказалось, что каркас этих миров один, и строится он из кирпичиков коллективного и индивидуального бессознательного. Между тем теорий и методов анализа бессознательного в мировой науке существует огромное множество. Очевидно, что далеко не всякий концепт бессознательного может быть привлечен для нужд исторического анализа, а лишь те, которые включают в себя социоисторическое измерение его функционирования .

Принцип системности построения междисциплинарной модели предполагает, что ее комплектующие по своим методологическим основаниям должны быть близки и взаимодополняемы. Для такого отбора в нынешнем гуманитарном знании наличествуют все необходимые ресурсами. Не случайно появление во II пол. XX в. таких новаторских для того времени технологий анализа человека как теории установки, идентичности, габитуса, социального характера, принадлежащих авторству таких широко известных в научном мире фигур, как Э. Фромм, Э. Эриксон, П. Бурдье, Д. Узнадзе, К .

Хорни и др. На различном материале, исходя из разных теоретических посылок, представители этих разных (в научном и национальном контекстах) дисциплин, создали концепции, имеющие общие фокус - бессознательное .

Объединяет эти концепции представление о нем как о некоей матрице социально-психологических установок в поведении людей, которые формируются в контексте жизненного опыта поколений, социальных слоев и отдельных личностей. Эти концепции роднит и то, что бессознательное трактуется как система, включающая не только глубинные или природные структуры человеческой психики, но и накопленный культурный багаж стереотипов, сформировавшихся при непосредственном участии сознания, однако в силу целого ряда причин существующих и действующих в границах данной системы в режиме неосознаваемости .

Подчеркивается, что каждая из привлекаемых концепций, имеет вполне определенные возможности. Но ресурс каждой из них ограничен и, более того, эти ресурсы слабо или вообще не отрефлексированы в рамках смежных теорий .

А это в свою очередь затрудняет их использование в режиме взаимодополняемости и конвертируемости, что определяет необходимость прояснения этих возможностей на теоретическом уровне и отладку самих исследовательских приемов на практике. В то же время, конвертируемость отнюдь не исключает, но напротив, предполагает определенную автономность каждой из означенных концепций в рамках общей методологоисследовательской конструкции. Каждая из привлекаемых теорий имеет свой уникальный аналитический потенциал, который может вскрыть их дополнительные резервы при соответствующем перекрестном редактировании данных конструктов по ходу самой работы .

Заимствуя в качестве ориентира принцип Дж. Леви, который первым попытался приложить к объекту исследования сразу несколько теорий, мы не можем пойти по пути слепого копирования его технологии построения мультиконцептуальной стратегии анализа. Применительно к задачам конструирования полидисциплинарной стратегии, ориентированной на исследование ментальных исторических явлений и процессов, вопрос о фокусировке используемого инструментария других наук и его когерентности по определению обретает первостепенную важность. Ведь такого рода исследование с необходимостью должно центрироваться вокруг анализа человеческой личности как «…сложной психологической и интеллектуальной структуры, возникающей на пересечении эпохальных, классовых, групповых и индивидуально-уникальных моделей сознания и поведения», анализе, отталкивающегося от того, что «любые исторические и социальные процессы реализуют себя через этот механизм, а не помимо него…» (Ю.М. Лотман) .

Являя собой синергичную методологическую модель, конструируемая исследовательская технология, при определенных условиях открыта для многих других подходов. Например, для многочисленных концепций смеха, принадлежащих авторам, чьи позиции, на первый взгляд, противоречат друг другу, но, попадая в силовое поле действия означенной модели, утрачивают свою диалогическую напряженность и начинают работать в едином инструментальном оркестре, исполняя собственную партию. Оговаривается, что данные социологические, психологические, культурологические концепции могут выполнить роль комплектующих методологических инструментов в предлагаемой междисциплинарной модели лишь при условии, что роль дирижера в их оркестре будет принадлежать истории, и только ей. Разумеется, что круг потенциально открытых для подобного рода диалогической работы концепций не может быть исчерпан лишь теми, которые использованы на данном этапе автором .

В параграфе «Базовая элементы исследовательской стратегии и конкретно-исторические способы ее экспликации» расшифровывается методологическая близость и взаимодополняемость основного комплектующего предлагаемую технологию анализа инодисциплинарного инструментария. Дается характеристика теории установки школы Д.М .

Узнадзе. Установка представляет собой неосознаваемую готовность к осуществлению той или иной предстоящей актуальной деятельности. Она предпосылочна, в том смысле, что детерминирована прошлым опытом личности. Чрезвычайно важным моментом формирования установки выступает фактор деятельности. Знание о возможностях, которые получает тот или иной вид деятельности в том или ином ландшафте природно-географического и социокультурного бытования конкретного общества позволяет историку, вооруженному соответствующей информацией, в достаточно строгом режиме анализировать автоматизмы сознания и поведения людей, их мутации и слом, процесс наработки новых в соответствующем социоисторическом контексте (через концепты фиксированной и актуально-моментальной установок) .

Согласно теории установки автоматизмы сознания фиксируются лишь в результате неоднократно подтвержденного положительного опыта решения схожих задач схожим образом. Этот опыт поначалу существует и конденсируется в виде смутных образов, переживаний, которые со временем рационализируются на языке сформировавшихся в данной культурной среде понятий. Механизм формирования фиксированных установок представляет методологически важный инструмент расшифровки историко-психологической природы генезиса этих автоматизмов, позволяет более точно интерпретировать тот срез жизнедеятельности человека, который именуется историей повседневности. Эвристически важную функцию теория установки играет для понимания генезиса и трансформации ценностей, как определенных автоматизмов сознания в синергии его эмоциональных и рациональных срезов .

Сама по себе психологическая теория установки, конечно, бессильна в реконструкции этих матриц человеческого сознания. Ее познавательный потенциал может быть использован при условии опоры на материал, который может дать история. Именно история с помощью разного рада дисциплин может определить ту систему бытийственных координат, в которых происходит формирование потребности в решении той или иной конкретной задачи. Именно она с помощью соответствующих методик с относительно большой степенью точности может определить насколько устойчивым был тот или иной комплекс фиксированных установок, определявших латентную картину мира человека данной культуры .

В тех случаях, когда историк сталкивается с ситуацией, выявляющей отсутствие условий для фиксации этих установок, для того чтобы на их базе сложился комплекс новых автоматизмов сознания или ценностей, он нередко встает перед проблемой интерпретации явлений, в которых отражается ситуация конфликта старых и новых установок, которая не может быть прояснена в рамках собственно теории установки .

Он вынужден прибегать к помощи дополнительных методов, скажем, концептам переноса, замещения, вытеснения, которые наработала психоаналитическая традиция. На примерах таких социальных эксцессов как еврейские погромы, охота на ведьм, развернувшейся в Западной Европе в период эрозии традиционного уклада, в работе показывается правомочность и необходимость привлечения психоаналитического инструментария. Вот лишь один из возможных путей интерпретации охоты на ведьм, аккумулировавший знание, наработанное в исторической литературе конца XX в. (А. Макфарлейн, Р. Кикхефер, К. Томас, Дж. Демос, А.Я. Гуревич и др.). В условиях эрозии патриархального уклада, когда в Западной Европе все большее число людей втягивалось в товарноденежные отношения, расширились границы для свободы поведения во многих иных сферах, далеко не все смогли воспользоваться этими перспективами .

Многие разорялись, терпели жизненное фиаско в иных областях, и потребность в морально-религиозном оправдании новой экзистенции, не подкрепленная прежним опытом, приводила к тому, что «зажатое» или вытесненное стремление к наживе, выбору брачной партии, сексуального партнера переносилось на те фигуры, которые могли потенциально выступить «козлами отпущения». Это лишь один из многочисленных вариантов работы того сложного механизма, который, перефразируя Гегеля, можно было бы назвать «хитростью бессознательного» .

В диссертации оговариваются и методологически важные ограничения в использовании данных психоаналитических и психологических методов, пусть даже опирающихся на теоретически обоснованные конструкты, придающие им дополнительную аргументацию. Нельзя не согласиться с В.Л. Мальковым, что «доказательные, прочно обоснованные логические построения не могут выводиться путем спекулятивной дедукции из априорных «первопринципов»

или подгонки под заранее «отмеренную» базу данных. Они достоверны, если сами вырастают из переработки конкретного материала различного происхождения, локальной принадлежности и индивидуальной особенности» .

Поэтому историк, пытающийся применить означенные методики к анализу социально-психологического кризиса раннего Нового времени в Англии, столкнется с вопросами, на которые означенный инструментарий сам по себе не даст корректного ответа. В частности, с их помощью без соответствующего исторического исследования не удастся прояснить, почему социальнопсихологическая напряженность в одних случаях выразилась во взрывах ведьмомании, а в других проявила себя в относительно «невинных» формах актуализации скрытой враждебности к женщинам, отразившейся в потоке памфлетной литературы? Стало быть, использование данного психологического инструментария может расширить границы понимания историко-психологической природы анализируемых явлений лишь при условии его корректного применения специалистом, обладающим соответствующими источниковыми ресурсами и профессиональным знанием .

Еще более точные пути в реконструкции системы фиксированных установок может дать привлечение теории габитуса П. Бурдье, подразумевающей его вариативность в зависимости от положения агента социального поля в общей структуре социальных полей того или иного общества. Габитус роднит с фиксированной установкой то, что он интерпретируется как бессознательно усвоенные, закрепленные привычки поведения, принадлежащие к сфере неосознанного, само собой разумеющегося .

Вместе с тем социолог Бурдье акцентирует гомологичность габитусов, формирующихся в границах одного класса условий существования и социальных детерминаций. Говоря о том, что габитус формируется в системе взаимосвязанных и взаимозависимых полей, в которых протекает жизнь людей (поле экономики, поле политики и т.д.), Бурдье исходит из наличия разных моделей габитуса в разных социокультурных нишах одного и того же общества. Таким образом, можно констатировать, что теоретический тандем концепции установки и габитуса дает возможность методологически строго исследовать социальный генезис ценностных ориентаций. Примечательно, что в самом пространстве интеллектуальной истории близкий по своей сути методологический принцип формулирует Р. Шартье, отмечая, что «конструирование интересов посредством дискурсов само по себе социально детерминировано, ограничено неравными возможностями (языковыми, концептуальными, материальными и т.д.), коими располагают те, кто занят этим конструированием» .

Взаимодополняемость теорий установки и габитуса видна также в том, что если понятие габитуса лишено динамического измерения (П. Бурдье не ставит вопрос о механизмах его трансформации), то теория установки позволяет отчасти снять эту проблему, открывая путь к пониманию динамики ментальности и ее структурированию. Возможности использования этих концептов в комплиментарном режиме демонстрируются на примере реинтерпретации спорных или нерешенных вопросов, связанных с рождением образа Чистилища .

«Встреча» концепций установки и габитуса может придать новое звучание теориям социального характера Э. Фромма и идентичности Э .

Эриксона. Равно как и наоборот. При всей ценности научного потенциала двух первых подходов их уязвимым местом является отсутствие методологического инструментария, с помощью которого возможно реконструировать связи между индивидуальным и коллективным опытом, объяснить появление тех личностей, которым суждено играть главные роли в поворотные моменты истории .

Концепция идентичности Э. Эриксона, во многом пересекающаяся с данными подходами, представляется наиболее перспективной исследовательской стратегией, способной в совокупности с уже названными исполнить роль такого инструмента. Широко вошедшая в научный оборот и потому не нуждающаяся в подробной расшифровке в рамках автореферата эта концепция снискала признание прежде всего как эпистемологически перспективный инструмент историко-биографического анализа (Э.Ю. Соловьев, Г.П. Горнев, В. Толстых и др.). Подчеркивается ее методологический потенциал в реконструкции становления харизматических лидеров, как знаковых исторических фигур, аккумулирующих психосоциальный опыт тех агентов социального поля, которые становятся опорой их новаторства .

Однако теория идентичности имеет свое уязвимое место – с ее помощью невозможно в строгом режиме синтезировать разные виды идентичности в целостную конфигурацию Эго, или конкретный вид психосоциальной идентичности. Известно, что Эриксон выделяет национальную, половую, религиозную, профессиональную, групповую, позитивную, негативную, спутанную эго-идентичность. При этом остается не проявленным сам методологический механизм выяснения того, как они коррелируются в единой структуре личности. Теория установки в умелых руках историка может помочь разобраться с тем, как в каждой из соответствующих ниш сознания личности нарабатывался соответствующий багаж тех или иных установок, или, выражаясь языком теории П. Бурдье, политический, религиозный и прочий капитал. Теория полей П. Бурдье, как системы взаимосвязанных социальных ниш, позволяет точнее разобраться в том, как личность, социализируясь в тех или иных группах (будь то структуры частного, государственного, этнополитического или какого-либо иного характера), интериоризовала их автоматизмы сознания .

Тем самым открывается путь к пониманию точек пересечения всех перечисленных видов идентичности как некоей системы психосоциальной идентичности (или единой нефиксированной установки, как сказал бы Узнадзе) в ее индивидуально-уникальной конфигурации. Таким образом, появляется возможность более точно соотнести персональную идентичность новатора с психосоциальной (Э. Фромм интерпретирует этот механизм как соотнесение черт характера лидера с психосоциальным опытом его адептов), с габитусом общества .

Возможное воспомоществование инструментарию идентичности видится также в тех сторонах теории установки, которые позволяют историку, пользуясь моделью Э. Эриксона, профессионально точно «просчитать» течение кризисов в становлении лидеров-новаторов. Привлекая необходимый исторический материал, можно точно реконструировать не только фиксированные установки, блокирующие на определенных этапах выход из соответствующих кризисов, имеющих для лидера личностно значимое наполнение, но и сам механизм протекания и преодоления разных их этапов. К примеру, многие психосоматические явления как свидетельство сложности преодоления кризиса. Знаменитый «приступ» на хорах Лютера, психопатический срыв после провала пивного путча Гитлера, выпадение волос у Грозного во время ожидания в Александровой слободе – вот лишь малая часть возможных иллюстраций этой закономерности. И ее тоже можно объяснить в строгом научном контексте, не столько теории Эриксона, сколько теорий установки и психоанализа. Согласно им установка сама из себя черпает энергию. Психика человека, как отмечал еще З. Фрейд, функционирует по принципу удовольствия. В том случае, если фиксированные установки не срабатывают, а новые актуально-моментальные еще не выработаны или же недостаточно сильны, чтобы позволить личности комфортно и свободно действовать в соответствии с ними, наступает стресс, порожденный конфликтом потребности и унитарной установки личности. Отсутствие положительных эмоций служит почвой для разных психосоматических расстройств .

Информация психосоматического или эмоционального свойства при условии использования историком соответствующего знания может помочь добиться достоверных свидетельств в анализе и интерпретации ментальных явлений. Этой возможностью исследователи редко пользуются в силу отсутствия необходимого информационно-методологического багажа, который может быть восполнен благодаря ресурсам названных теорий. Впрочем, целый ряд удачных психологических реконструкций историками настроений, психосоматического состояния персонажей как важных свидетельств кризисных состояний их носителей, реконструкций, базирующихся, казалось бы, по преимуществу на интуиции авторов, может свидетельствовать об опосредованном влиянии отмеченных теорий. Их широкая известность так или иначе сказывается на профессиональной оснастке широкого круга гуманитарных наук, включая историю. Другое дело, что системное и целенаправленное привлечение отмеченного инструментария может поднять планку профессионализма нашей дисциплины, сделать ее интерпретации и выводы более строгими и верифицируемыми .

Сказанное не снимает проблемы корректности использования наработанного психологией знания, которую в свое время сформулировала К .

Хорни. Подчеркивая, что «неврозы порождаются не только отдельными переживаниями человека, но также теми специфическими культурными условиями», в которых живет личность, Хорни особо оговаривает, что не существует некоей «нормальной психологии», равно характерной для «всего человечества». Конфликты в других культурах, подчеркивает она, отличны от наших. И в то же время есть все основания, считает она, обнаруживать сходство базальных конфликтов в разных культурах, которые в поперечном срезе могут быть классифицированы следующим образом: во-первых, отношения любви, привязанности и расположения человека к другим людям и с их стороны; во-вторых, отношения, связанные с оценкой «Я»; в-третьих, отношения, связанные с самоутверждением; в четвертых, с агрессией; в-пятых, с сексуальностью. В соответствующих главах предпринимается попытка наметить пути исследования исторически специфических форм проявления этих базальных конфликтов в разных обществах, завязанных, в частности, и на разное восприятие культурной нормы. При этом методологически важным оселком служит важная посылка Хорни - невротичность реакции индивида, обусловленная его индивидуальной психоэмоциональной организацией, в то же время зависит от «среднего уровня познания, достигнутого в данной культуре» .

В этом смысле особую значимость обретает взаимодополняемость отмеченных подходов в интерпретации процесса рационализации личностью или группами людей истинных мотивов их поведения. Представления классической науки о сугубо рациональном поведении как самого человека, так и его сознания давно утратили научный кредит. Историк в своем исследовании нередко сталкивается с ситуацией, которую Э. Фромм сформулировал следующим образом: «Но мы знаем, что человек - даже если он субъективно искренен – зачастую подсознательно руководствуется совсем не теми мотивами, которые сам он считает основой своего поведения: он может воспользоваться какой-либо концепцией, имеющей определенный логический смысл, но для него – подсознательно – означающей нечто, совершенно отличное от этого «официального» смысла». Чем примитивнее общество, чем меньшей рационально-интеллектуальной оснасткой оно обладает, чем серьезнее социально-психологическая напряженность этого общества в ситуации кризиса, тем выше вероятность «ложной» рационализации истинных мотивов и интересов его социальных агентов (классический вариант такой рационализации – те же еврейские погромы в средневековой Европе или охота на ведьм). Эти «ложные» рационализации в качестве идеологем макроуровня (будь то «национальные» мифы или мифологемы определенных социальных групп) в ситуациях кризиса играют чрезвычайно важную роль форс-идей (термин П. Бурдье). Форс-идеи потому и обладают способностью мобилизовать людей, отмечает французский социолог, что ухватывают, выражают некие общие закономерности, то, что существовало в состоянии «индивидуального или серийного опыта (раздражение, ожидание и т.д.). В диссертации показывается, как привлекаемые социопсихологические теории дают историку возможность методологически корректно интерпретировать процесс генезиса «ложных» рационализаций и форс-идей .

В параграфе «Теории смеха в фокусе методологической перспективы исторического анализа бессознательного» рассматривается ряд гипотез генезиса смеха и интерпретаций его характера, которые находятся в состоянии диалогического напряжения, если не противоречия по отношению друг к другу (М.М. Бахтина, С.С. Аверинцева, Ю.М. Лотмана и Б.А. Успенского, В.П .

Даркевича, Л.В. Карасева, А.Г. Козинцева, Р. Генона, Г. Нодия, П. Берка и ряда других авторов). Делается попытка обосновать возможность корреляции данных концепций, снятия напряжения или конфликта между существующими разночтениями конкретных явлений смеха в рамках означенных подходов с помощью предлагаемой междисциплинарной стратегии исследования бессознательного .

Общим знаменателем концептуальной интерпретации смеха может выступить представление о нем как об эмоциональной стихии, в которой «проговаривается» его основная функция – преодоление страха перед «злом», определенный защитный механизм психического, срабатывающий на бессознательном уровне и благодаря механизмам бессознательного .

Неслучайно многие из авторов сходились на том, что эта неконтролируемая «чистым» сознанием стихия, приносящая человеку чувство освобождения от культурных и моральных табу. При этом само «зло», безусловно, не может интерпретироваться как метафизическая субстанция. Оно всегда несет на себе печать культуры, в которой живет тот или иной человек .

В рамках предлагаемой технологии анализа бессознательного открываются перспективы расшифровки связи форм артикулирования смеха, с которыми сталкивается исследователь, анализируя тот или иной его конкретно-исторический лик, со спецификой и динамикой психосоциальной идентичности его носителя. В режиме большого времени анализируется историческая инаковость звучания смеха в цивилизационном интерьере стран Западной Европы и России относительно такой ценностной установки сознания как власть. Выявляемый параллелизм трансформации психоэмоциональной сферы и сферы сознания в контексте своеобразия макроисторической динамики цивилизаций России и Запада находит подтверждение в анализе конкретных явлений и казусов, свидетельствующих о закономерности различий характера протекания ментальных процессов на русской и западноевропейской почве .

В параграфе «Общие принципы использования исследовательской стратегии в режиме верификации» обосновывается возможность проверки получаемых результатов с помощью предлагаемой технологии анализа .

Специфика процедур верификации в естественнонаучном знании и знании гуманитарном, существующий «зазор» между исчезнувшей ныне реальностью и «представлением» о ней, с которым имеет дело историк, обусловливает необходимость в новых методах исторического исследования (Р. Шартье) .

Исходя из этих методологи важных презумпций проверка полученных результатов с помощью описываемой исследовательской стратегии строится на следующих уровнях. Во-первых, это уровень контроля над ходом интерпретации исторического явления путем приложения взаимодополняющих друг друга концепций, каждая из которых, обладая своим познавательным ресурсом, открывает путь для подтверждения сделанных аналитических ходов в процессе интерпретации, либо для уточнения тех сторон исследуемого объекта, которые не поддавались анализу в рамках уже использованных. Вовторых, это уровень контроля над ходом исследования посредством пошагового соотнесения полученных с помощью означенной технологии результатов с теориями макроуровня. В диссертации он реализуется посредством анализа различных явлений Средневековья и раннего Нового времени с макротеориями типологии генезиса феодализма и модернизации .

Этот вариант проверки полученных выводов осуществляется благодаря возможности поочередного сопоставления результатов микроанализа с имеющимися макротеориями. Такая своеобразная «челночная» технология работы открывает путь не просто для корреляции получаемого микроисторического знания с информативным ресурсом макротеории. Если получаемое на каждом новом витке этой челночной работы новое знание о предмете исследования, способствует обретению дополнительной убедительности общего хода проводимого исследования, а вырисовывающаяся на его основе уточненная интерпретация не «взрывает» базовых положений используемых макротеорий и, более того, дает основания для внесения в них коррективов, которые могут быть диалогически соотносимы с этим новым знанием микроуровня, то отсутствие противоречий между указанными рабочими операциями может свидетельствовать о достоверности полученных выводов .

Во II главе «Харизма меровингов в фокусе методологий исследования бессознательного» с помощью означенной технологии исследуется природа харизмы меровингских королей, ее исторические флуктуации, в формате кросскультурного анализа схожих явлений верифицируются ключевые положения предложенной интерпретации. В параграфе «Природа генезиса и мутаций меровингской харизмы в свете междисциплинарного анализа бессознательного» анализируется историческая динамика феномена: его истоки в ментальности древнегерманского мира, механизмы взаимодействия коллективного бессознательного в его разных социальных ликах и бессознательного харизматического лидера (прежде всего Хлодвига), мутации феномена в точках макро- и микроисторической бифуркации процессов и событий эпохи Великого переселения народов и завоевания франками Галлии, переплавка варварскоязыческих компонентов харизматической ментальности в христианскосредневековые, а также видоизменения феномена харизмы в уникальноиндивидуальных срезах сознания конкретных носителей этого типа психосоциальной идентичности .

Исходный тезис автора концепции харизмы, М. Вебера, о рациональности как прямой антитезе харизмы, будучи проблематизируем анализом источникового материала, служит отправным моментом реконструкции природы харизмы. Чем дальше во времени харизматический персонаж, тем отчетливее проступает природа харизмы как бессознательная в своей основе. В то же время анализ харизмы меровингов дал основание сделать вывод, что в этой нерациональной связи харизматического лидера и его приверженцев немалое место занимает и рациональное, которое всякий раз маскируется в те или иные религиозные одежды. Харизматическая ментальность франков, подвергнутая «перекрестному допросу» с позиций различных методологий анализа бессознательного, обнаруживает некую системную целостность психоэмоционального комплекса чувств страха и («любви»)1 восхищения в отношении харизматического лидера и фиксированных ценностных установок сознания, являвшихся «ложными Концепция Фромма позволяет уточнить сам механизм обретения авторитета, «любви» в обществе, через структуру авторитарного характера. Его носитель – человек, «который восхищается властью и хочет подчиняться, но в то же время он сам хочет быть властью, чтобы другие подчинялись ему». За «любовью» или восхищением властью, фигурой правителя, которую демонстрирует явно или неосознанно носитель авторитарного характера, скрывается чувство бессилия перед властью, страх перед ней. Прокламируемая любовь является защитным механизмом функционирования психического .

рационализациями» этих чувств 2. При этом анализ поведения Хлодвига и его соплеменников отчетливо выявляет наличие прагматического интереса, материальных, весьма земных мотивов варварской экспансии у разных агентов социального поля, ответственных за «сотворение» харизмы. Слабо или вообще не рационализируемые в силу характерных для варварской ментальности слабости рациональной оснастки, доминирования аффективых психических механизмов, эти мотивы определялись глубинными установками и конкретными потребностями в получении добычи и военной победы. Надежда последователей харизматического лидера «на потустороннее или посюстороннее вознаграждение» и являлась пружиной, приводившей в движение соответствующий механизм работы бессознательного. Посредством этого механизма и осуществлялись те самые «прорывы обыденности» (термин М. Вебера) в отношениях вождя и его окружения, из которых постепенно выкристаллизовывалась харизма меровингов. Благодаря этому механизму осуществлялась перегруппировка глубинных властных архетипов в ментальности комитата и рядовых франков, когда глубоко укорененные установки, связанные с агрессией, агоном по отношению к фигуре носителя власти, вытеснялись на периферию сознания и замещались противоположными .

В ходе завоевания франками Галлии, чем больше одерживалось вместе и под руководством вождя побед, тем активнее шел процесс перегруппировки этих бессознательных установок. Тем динамичнее осуществлялась и рутинизация харизмы .

Внешне парадоксальным при этом выглядит приращение установок сознания и поведения, прежде всего у вождей, связанных с возможностью контролировать аффективное поведение, интуитивно обретаемые рациональные способы реагирования на вызов среды. За этим парадоксом скрывается нерасшифрованная связь потребности вождей в победе, которая проблематизировалась самими конкретными условиями менявшегося режима К примеру, устойчивых мифологем о рождении Меровея от соития его матери королевы с морским чудовищем. Недаром существовало поверье, что у всех меровингов имеется на спине щетина. Сила меровингов военных набегов и столкновений в ходе раскручивающегося процесса Великого переселения народов, и трансформацией социоисторического интерьера жизнедеятельности возглавляемых ими племен. Анализ источников и имеющейся исторической информации дает основание сделать вывод, что по мере того, как консолидировались различные родоплеменные структуры в некие большие общности, исход этих военных действий определялся все большей констелляцией различных факторов, среди которых решающими были как сила самой этой общности, так и способности ее «координатора»

направлять ее усилия в необходимом, приводящем к желаемому результату русле. Эти способности уже не были связаны только с личной силой, но чем дальше, тем больше определялись наработкой опыта не аффективноимпульсивного, но прагматично-рационального реагирования на возникавшие проблемы. В таком ключе становится возможным интерпретировать «политический расчет» Хлодвиг как неотъемлемую часть его харизмы. Хотя этот расчет большей частью носил интуитивный характер, в нем виден срез приращения рациональной оснастки поведения варвара .

Процесс рутинизации харизмы не исключал моментов временной утраты ее носителями данного типа сознания у разных агентов социального поля .

Доминирование аффективых психических механизмов, способность к быстрой инверсии на уровне психического от чувств страха к агрессии и наоборот, определяли, как показал полидисциплинарный анализ источникового материала, моменты «неожиданной» утраты (или обретения) харизмы Хлодвигом. В то же время использование обосновываемой технологии анализа феномена открывает путь к выявлению связи моментов утраты и обретения харизмы с динамикой конкретного исторического контекста. Существенно важным компоментом верификации выявленной связи явился момент органичной увязки анализа тонких структур умонастроения франков, в частности, обретения ими веры именно в католического христианского Бога, подпитывалась и поверьем, что их род восходит к самому Одину. Не случайно только наследникам этого дома разрешалось отпускать длинные волосы, составляющие отличительный признак этого германского божества дарующего победу харизматическому вождю, но не в арианского, с логикой макроисторической теории типологии генезиса феодализма .

В параграфе «Харизма меровингов в контексте перспективы кросскультурного анализа или дополнительные способы верификации гипотезы» в режиме большого времени и сравнительно-исторического анализа осуществляется процедура дополнительной проверки сделанных выводов .

Выявленная с помощью предлагаемой технологии такая особенность меровингской харизмы, как сплав рациональных и неосознаваемых психических установок, представляла собой постоянно трансформирующуюся конфигурацию. Приращение рационального, более динамично протекавшее во франкском варианте эволюции ментальности, по сравнению с ментальностью варварских обществ, лишенных контактов с развитыми цивилизациями (например, Ирландией, находившейся на периферии европейской миросистемы, где оформление государственности шло на базе доминирования варварского элемента), вписывается в общую картину макроисторического рисунка эволюции европейского Запада. Его «опорные динамические линии, куда- то идущие и куда-то указывающие» (С.С. Аверинцев), особенно рельефно видны в сравнительном ракурсе сопоставления их с ментальной картиной русского общества .

Рассмотренный материал, дал основание выдвинуть предположение, что в отличие от архаических обществ и обществ, возникших с мощным субстратом варварских традиций, королевство франков, попавшее «гольфстрим»

различных социо-культурных потоков, выработало тот тип исторического сознания, в котором сгущенность сакральных черт была меньше, нежели в отмеченных. Здесь профанное более динамично отвоевывало себе место под солнцем, тесня сакральное. В этом смысле «трезвость галльского ума», улавливаемая современным культурным сознанием как отличительно-знаковая в сопоставлении с российской ментальностью (С. Юрский), интерпретируется как уходящая своими корнями в менталитет франкского общества, оформившегося в отличие от древнерусского на основе не только варварского, но и античного укладов .

В такой системе координат вырисовываются перспективы сравнительного анализа харизматического лидерства в режиме большого времени. В частности кросскультурный анализ параллелизма трансформаций психоэмоциональной сферы и сферы сознания в отмеченных двух обществах открывает перспективу понимания того, почему в отличие от стран Западной Европы в России вплоть до наших дней оказывалась актуальной потребность в харизматической мифологизации фигуры правителя. Параллелизм динамичного приращения Западом рациональных практик с такими характерными явлениями, как относительно быстрая десакрализация мышления и формирование его тернарного modus vivendi, несомненно, проясняют ответ на вопрос о причинах быстрого прощания европейского мира с феноменом харизматических правителей. Равно как и наоборот, замедленный по сравнению с европейским темп наработки рациональной оснастки мышления, сила исторической инерции установок сакрализации фигуры правителя наряду с преобладанием бинарных матриц сознания и устойчивостью психоэмоционального комплекса страха-компенсаторного восхищения по отношению к авторитету, власти проливают свет на трудно изживаемую склонность к сотворению себе харизматических кумиров на русской почве .

Известное постоянство чередования «черно-белых» мифологем тех или иных правителей уже в XX в., что особенно видно на примере инверсий харизматических образов Ленина и Сталина, ярко выявляет связь исторического долголетия феномена на русской историко-национальной почве с отмеченными чертами .

В этой общей картине или картинах эволюции ментальности исследователями выявлено множество уникальных для каждого историкокультурного комплекса срезов, каждый из которых представляет собой в то же время закономерную мутацию в их общей структурной композиции .

Историческая уникальность этих явлений или срезов сознания проявляет в то же время их генетическую принадлежность к строго определенному культурнопсихологическому ландшафту, равно как и инородность и невозможность их бытования в другом. В параграфе рассматривается широкий круг исторических явлений и фактов микро-уровня, каждый из которых обретает свой смысл, лишь будучи соотнесенным, как отмечал С.С Аверинцев, с длительным историческим временем. Причем этот смысл становится особенно проявляемым в ракурсе сравнения общей картины исторической динамики общества с другими. В этом методологическом ракурсе харизма меровингов «попадая в новый контекст новых фактов» обнаруживает историко-психологическую когерентность как им, так и общей композиции макро-цивилизационного рисунка истории Запада .

Вместе с тем обнаруживается немалое число разрывов в ткани этого макроевропейского рисунка, когда те или иные феномены предстают на первый взгляд как не вписываемые в логику построения общей картины. Так, например, английский раннесредневековый материал содержит в себе немалое число явлений, обнаруживающих куда как большее сходство с древнерусским ментальным ландшафтом, нежели с французским, «выбиваясь» из типологической целостности западной модели. В частности, тип «конунгаотказника» (К. Стэнклифф называет их «уклонившимися королями»), существовавший в Англии в раннесредневековую эпоху, оказывается куда как ближе по своим психосоциальным характеристикам русскому феномену святых князей, чем французским конунгам стадиально близкого времени. К .

Стэнклифф приводит королевский список Беды Достопочтенного, согласно которому шесть англосаксонских королей ушли в монастырь, пять предприняли пожизненное паломничество в Рим и еще двое собирались это сделать. В других западноевропейских странах такое явление в столь массовом порядке не фиксируется .

Анализ соответствующих примеров (например, образа Сигберта, конунга восточных англов в VII в. в «Церковной истории англов» Беды Достопочтенного) и реинтерпретация историографического материала, выявляющего специфические срезы ментальности североевропейских конунгов (исследований М. Омельницкого, посвященные святому Гутлаку, жившему в то же время и Т.А. Михайловой, анализирующей ирландскую повесть о безумном короле Суибне, восходящую к VII в.), дает основание сделать вывод, что в условиях региона, практически не испытавшего прямого античного влияния, ярче проявилась сопровождавшая процессы возникновения королевской власти и христианизации ломка варварской ментальности. Варварские правители этой зоны при восприятии христианского образа мысли и поведения болезненнее и острее ощущали разрыв со своим прошлым, нежели более цивилизованные германцы континентальных королевств, скажем те же франки. В условиях «войны всех против всех» масштаб кровавых конфликтов обретал неимоверный даже для этой эпохи формат. При этом рушились родовые связи, «брат шел на брата», и т. д. При таком напряжении психики привнесенные новые религиозные императивы и ценности («не убий» и т.п.), в корне противоречившие языческим ценностям, не могли не порождать острейшего кризиса идентичности, особенно в ситуациях понесенного военного поражения. В психоэмоциональном плане в основе радикальной смены идентичности, будь то уход в монастырь, отказ от власти, или «бегство от свободы», выразившееся в катастрофической ломке сознания (безумие Суибне) лежал восходящий к архаике уже не раз отмечавшийся механизм быстрых инверсий или переходов от агрессии к страху .

Используемый психологический инструментарий позволяет сделать вывод, что именно с этой особенностью функционирования психического была связана такая типологически устойчивая черта сознания правителей в этой зоне, как бинарность. Она выражалась, в частности, в том, что доминирование аффективной сферы наряду со слабостью рациональной оснастки способствовало сгущенно - гротескному, без полутонов катастрофическому восприятию фиаско. Именно специфика такого сознания способствовала быстрой трансгрессии поведения отмеченного типа конунга в подобного рода ситуациях. Делается вывод, что первичное несоответствие англосаксонского типа конунга - отказника общей картине развития средневекового Запада обернулось в ходе анализа тем, что обнаружилась возможность ликвидировать отмеченную линию разрыва в макроисторической композиции картины. Оказалось, что этот разрыв может быть преодолен с помощью как самого концептуального исторического знания, в данном случае концепции типологии генезиса феодализма, так и посредством использования ресурсных возможностей психологического знания. Последующее в классический период Средневековья втягивание Англии посредством нормандского и анжуйского завоеваний в культурно-исторический контекст континентальных влияний изменит алгоритм ее ментальной динамики, приблизив к странам развивавшихся по синтезному пути. Именно тогда и наметится резкое расхождение английского и русского ментальных кодов. Их контраст в Новое и новейшее время обнаружится в том, как быстро харизматические матрицы сознания будут репрессированы в общей стилистике менталитета англичан. Перефразируя С.С. Аверинцева можно сказать, что властный рисунок западноевропейского образца воспроизводит контуры мира, в котором теократические и харизматические идеи очень рано ушли из политической реальности .

В III главе «Деформация идентичности царя в контексте социальнопсихологического кризиса опричного времени» через призму анализа идентичности Ивана Грозного исследуется природа опричнины как выражения социально-психологического срыва, произошедшего с царем и обществом в условиях специфики российских процессов Перехода .

В параграфе «Феномен опричнины в системе координат макро- и кросс-исторической характеристики процессов Перехода» обосновывается правомочность рассмотрения опричнины в контексте европейских процессов Перехода к раннему Новому времени. Отталкиваясь от концепции типологии этих процессов и историографического материала, реконструируется специфика исторического ландшафта российского общества «на пороге Нового времени» (термин А.А. Зимина). Феномен опричнины интерпретируется в контексте процессов слома или деформации новых практик жизни, знаменовавших начавшуюся эрозию традиционности и оформления общества новоевропейского образца в его специфической национально-исторической стилистике. Россия, оказавшись на перекрестке исторических путей, принадлежа к странам начавшей формироваться в раннее Новое время так называемой третьей субсистемы, вступила в стадию Перехода в условиях относительной незрелости эндогенных факторов модернизации. Опыт военного противостояния с более развитым Западом, полученный в ходе Ливонской войны, явился спусковым крючком социально-психологического кризиса, вылившегося в эксцессы опричнины. В его условиях произошло свертывание начавшихся в I пол. XVI в. реформ, архаизация политической культуры, репрессирование накопленных к этому времени пусть хрупких, но отчетливо проявляемых источниковым и историографическим материалом установок, связанных с сословно-корпоративным и личностным выражением свобод общества .

В том поиске «козла отпущения», который обернулся кровавыми эксцессами опричнины, просматривается генотип или своеобразная повторяемость характерных национально-исторических черт многих этапов русских модернизационных процессов, (особенно прозрачно видная при сопоставлении опричнины со сталинскими процессами 30-х гг.) – их инициируемость сверху, хаотичность и импульсивность, неосознанное стремление списать неудачи на какого-либо «козла отпущения» (будь то группа, отдельное лицо, община или город). Отчасти эти явления были свойственны и странам Запада3, однако система факторов, среди которых немалую роль играл комплекс психосоциальных характеристик сознания, обусловили то, что на русской почве обозначенные черты проявились с особой силой. Ими объясняется характер и масштаб тех всплесков иррациональной жестокости, что выливались в эксцессы национально-исторического характера .

Исследование в рамках таким образом обозначенной концептуальной позиции, Некий параллелизм опричнине и указанным особенностям Перехода обнаруживается в таких явлениях как охота на ведьм в Европе, религиозные войны во Франции, судебные процессы типа того, что имел место над Ж .

Кером и т.д .

как представляется, дает возможность избежать, с одной стороны, неоправданного сближения путей Перехода стран Западной Европы и России, с другой – «выключения» российской истории из «регулярностей мировой истории», которое, по справедливому замечанию В.В. Согрина, приобрело гипертрофированный характер .

В параграфе «Идентичность Ивана IV в свете специфики историкопсихологического опыта ранних лет жизни царя» производится анализ уникально-индивидуального комплекса личностных черт Ивана IV в соотнесении с базовыми чертами умонастроения и мировидения русского общества того времени. Привлечение методологического инструментария анализа бессознательного позволяет выявить закономерность формирования таких устойчивых черт этого комплекса как избыточная жестокость, вспыльчивость, переходившая в неконтролируемые приступы гнева, подозрительность, мстительность царя, компенсаторное стремление к самоутверждению, выливавшееся в жажду безграничной власти. Анализ детских и юношеских лет жизни Ивана IV позволяет сделать вывод о фундаментальной обусловленности психики взрослого царя периодом детской социализации и об опосредованном влиянии психосоциального склада общества на развитие этого комплекса на всех витках жизненного цикла правителя - специфики авторитарной структуры сознания, проявлявшейся как на психоэмоциональном уровне, так и уровне рационализации «себя» и окружавшей действительности. В частности речь идет о характере доминирования аффективной сферы, слабости рациональной оснастки сознания, повышенной невротичности общества. Специфическое историческое наполнение психосоциальной структуры идентичности выявляется при сравнительном рассмотрении особенностей мироощущения и мировидения русского и западноевропейского обществ означенного времени .

В параграфе «Деформация идентичности царя в свете историкопсихологического анализа природы опричного кризиса» исследуются основные срезы духовно-психологической трансформации личности Ивана IV как знакового явления закономерной динамики ментального склада общества, оказавшегося в условиях социального кризиса. Анализ фокусируется в точках исторических бифуркаций общества на пути «сползания» к опричному кризису и его протекания, которые в то же время явились и этапами личных кризисов царя, отражавших смысловое содержание динамики сознания и психики общества. Исследование этих процессов через призму межличностных отношений царя и его окружения опирается на анализ изменений в сословной структуре общества, как выражения специфичности процессов Перехода на российской почве, в органичной связи с национально-исторической инаковостью природы нарождавшейся системы раннего абсолютизма .

Поэтапно исследуются кризисы, которые претерпит идентичность Ивана IV на пути к тирании. В качестве ключевых событий рассматриваются победа над Казанью, позволившая ему самоутвердиться в собственных глазах и глазах подданных как избранника Божьего, кому вверены судьбы православного царства и начать Ливонскую войну; рассогласование царя c советниками, олицетворявшими среду, с которой были связаны инновационные импульсы (что отразит как специфику расклада социальных сил, так и ментальный срез отношений правителя и подданных); отъезд в Александрову слободу как поворотный момент духовно-психологической трансформации личности Грозного, приведший в конечном счете к самой главной трагедии царя - «неспособность самоидентификации с идеальным образом правителясамодержца, «царя и великого князя всея Руси» (С.Н. Богатырев) .

Анализ стилистики отправления власти Иваном в контексте означенных событий позволяет сделать вывод, что происходивший в психике царя дрейф в направлении безудержной и безграничной демонстрации собственной власти и внушения страха окружающим был идиосинкретичен регрессии сознания к прошлым, но до конца не преодоленным властно-правовым представлениям .

Эта регрессия находит свое объяснение в укорененности архаических матриц сознания в психосоциальной идентичности основных агентов социального поля .

Вне этого контекста невозможно интерпретировать механизм отношений царя и общества, который обусловил молчаливое согласие или поддержку Ивану со стороны большей части подданных. Этот механизм, метафорично улавливаемый современным культурным сознанием применительно к более поздним реалиям отечественной истории4, заключался в реактуализации тех чувств страха, компенсаторно замещавшихся выражением чувств преданности, «любви», которые являлись коррелятом прямо противоположных матриц бессознательного (вспомним описанный Фроммом психоэмоциональный комплекс авторитарной структуры характера). Исследуется историческая динамика работы данного механизма на примере анализа постепенно менявшихся отношений между царем и окружением. Выявляется вектор этих изменений. От более или менее явственных попыток оказать противодействие беззаконию царя, что обнаруживают массовые поручительства за опальных князей И.Д. Бельского (1562г.), А.И. Воротынского (1563 г.) или боярина И.В .

Большого Шереметева (1564 г.), к молчаливому непротивлению насилию, прослеживаемому по реакциям на тайное убийство князя М.П. Репнина и Ю.И .

Кашнина (зима 1564 г.), а затем и на открытую расправу над князем Дмитрием Овчиной. Интуитивно улавливая нарастание страха среди подданных, которое подпитывалось атмосферой нагнетаемых чувств тревоги в связи с поражениями в войне, сознание Грозного обретает необходимый ресурс подсознательной уверенности в себе, что позволяет в решающие моменты утверждать свою власть, загоняя «внутрь» собственные страхи5. Особенно рельефно этот механизм выявляется событиями, связанными с отъездом царя в Александрову слободу .

Как сообщающиеся сосуды психологическое состояние царя и подданных подпитывали друг друга. Растущая уверенность Грозного в себе и своей власти оборачивалась усиливающимся страхом подданных. Отсюда и «захлипание слезное» в Москве, последовавшее за событиями в Александровой слободе .

Этот же психологический механизм страха, компенсируемого демонстративно Скажем известной формулой взаимоотношений власти и подданных Ф. Искандера, выведенной им в повести «Кролики и удавы» - «Наш страх – их гипноз» .

подобострастным подчинением, выявляет история с «увещеванием» по поводу опричнины (1566 г.), которой предшествовало выражение готовности наипреданнейшим образом служить царю, и многие другие факты .

Деформация идентичности царя, обретавшей чем дальше, тем больше негативный характер, транслируется характером смеха Грозного. Вписываемый в контекст макро-стилистических особенностей артикулирования смеха на Руси, выявляющих его более архаическую природу в сравнении со смехом Запада, смех Ивана несет в себе принципиально новую интонацию, содержит в себе проявления того самого «бунта против совести, традиции», о котором писал Тойнби как свидетельстве социального распада, кризиса. Параллелизм социально-психологической динамики сознания царя и деформации, произошедшей с обществом, сделавшим первые робкие шаги на пути Перехода, прозрачно выявляется анализом этой сферы бессознательного .

В параграфе «Гендерная идентичность и смеховая личина царя в историко-психологическом интерьере кризиса опричного времени» анализ гендерного поведения Ивана Грозного служит средством реконструкции структурной целостности его личности и одновременно является способом экспертизы сделанных ранее выводов. Рассмотренные особенности гендерного поведения царя такие, как гиперсексуальность, постепенно трансформировавшаяся в распущенность, низкий порог эмпатии в сексуальных и в брачных отношениях, склонность к содомии в рамках привлекаемых концепций интерпретируются как выражение нараставшей внутренней дисгармонии, приводившей ко все большим дисфункциям и в гендерной сфере .

Нарастание психологической напряженности идентичности Ивана IV рассматривается в контексте неудач Ливонской войны и бессознательно «снимаемых» сознанием царя настроений тех его подданных, кто втайне или явно осуждал его и установленный им опричный порядок. Чем дальше развертывался маховик опричных процессов и зверств, чем сильнее сознание царя «убеждало» себя и окружающих в своем праве наказывать и казнить Которые полностью не могли быть репрессированы. Вспомним, когда в начале февраля 1565 г. царь вернулся из слободы, врагов веры и православного царства, тем сильнее становилась напряженность внутри собственного «Я». Но тем сильнее давала о себе знать и потребность вытеснить тревожащую его информацию, связанную, в частности, с собственными злодейскими поступками. Это вытеснение достигалось не только участившимися пьяными оргиями, но и сексуальным разгулом .

В то же время будет явным упрощением интерпретировать гендерный код поведения Ивана лишь в рамках поведения личности, чья повышенная нервозность, актуализировалась в условиях возросшего социальнопсихологического напряжения. Обращает на себя внимание тот параллелизм, который выявляет поведение царя как homo politicus и homo sexuales. Обе эти сферы, составляя органичные части идентичности царя, несли на себе печать реактуализации архаики в условиях социального клинча и репрессирования накопленного культурно-религиозного багажа, которые были облегчены относительной слабостью наработанных обществом духовно-правовых норм и практик средневековой цивилизованности. Эта близость архаического, непреодоленность его в виде обретенных культурно-психологических практик и нормативных табу видна в анализируемых срезах поведения еще юного царя, которые сохранили источники. Поведение взрослого Ивана обнаруживает реактуализацию архаики в деформированном виде .

Деформация общей структуры идентичности Грозного, чем дальше, тем больше обретавшей негативный характер, прослеживается на примере динамики отношений в семье (особо разбираются его отношения с Марией Темрюковной и трагический конфликт с сыном, имевшими в своей основе идиосинкретичный код властно-гендерных установок сознания и поведения царя). Ее следы обнаруживаются в менявшемся алгоритме сексуального поведения, в связи немотивированной агрессии, переходящей в садизм, нередко отягощаемых некрофильскими чертами, что фиксирует комплекс источникового материала. Безудержная, компенсаторная в своей основе бессознательная тяга к подчёркиванию своей власти и одновременно к то выяснилось, что у него выпали все волосы на голове и бороде, свидетельство перенесенного стресса .

подтверждению собственной значимости в области сексуальных отношений проявилась и в возврате царя к содомским утехам .

Произошедшую деформацию идентичности Ивана IV как властной фигуры подтверждает анализ стилистики его смеха. Удовольствие, которое приносила царю все чаще требующее своего подтверждения глубоко укорененное ощущение безграничности своей власти и готовность демонстрировать ее, вызывать страх, заставляет его и «бесчинствовать» в смехе. Царь, например, «для услады своей души» приказывал зашить в шкуру медведя кого-нибудь из знатных людей и выпускал на него собак. Те разрывали его на глазах Грозного и его сыновей, «которые страстно наслаждаются такими зрелищами» (А. Шлихтинг). Смех, садизм, черты некрофилии в этом поведенческом срезе спаяны единой матрицей деформированного сознания .

Смех способен «смешивать и подменять мотивации» (А.Г. Козинцев) .

Агрессия, звучащая в смехе Грозного, обнаруживает в то же время скрытые собственные страхи царя. Пусть поверхностно, но интериоризованные культурные нормы не дают его сознанию «забыть» о греховности собственного поведения. Вытесняя на периферию «неудобную» ему информацию, в частности факт собственной содомии и распутства, сознание царя стремится избавиться от психологически ощущаемого дискомфорта. Выставив, пусть символически, в неприглядном виде епископа6, Иван неосознанно снижает страх перед собственным нарушением нормы, подчеркивая «низость» того, кто ее должен утверждать своим примером. В то же время смеховая инверсия эпизода открывает путь защитной идентификации - все «слабы во грехе» .

В звучащем «за кадром» текста смехе Ивана скрыт не только след страхов перед нарушением нормы. Что более важно, в нем слышны интонации удовольствия, получаемого благодаря демонстрации всесилия, питаемого страхом того, кто подвергся унижению. И в этом особенно рельефно видна та В частности разбирается казус смехового унижения архиепископа Пимена во время разгрома Новгорода 1569 г. Пимена заставили участвовать в «непотребном» действе, «обвенчав» с кобылой и «сделав» скоморохом .

деформации, которую претерпел гендерный код поведения царя как выражение общей динамики его идентичности .

Выявленный параллелизм изменений гендерных установок сознания и поведения царя установкам, связанным с властным политическим кодом, а также анализ их смехового артикулирования служат средством проверки предложенной интерпретации трансформации идентичности Ивана IV в интерьере микро- и макроисторической динамики общества .

В IV главе «Специфика модернизационных процессов в России через призму междисциплинарного анализа ментальности гендерного казуса»

выявляется коррелируемость наработанного историко-социологического знания о своеобразии модернизационных процессов в России с реконструируемой системной целостностью ментального микроисторического явления. В качестве такового анализируется казус, случившийся в одном из сел Воронежской области в 60-е гг. в7 .

Интерес к казусу обусловлен тем, что на примере его анализа демонстрируются возможности исследования в строгом режиме ментальности, связанной с сексуальной сферой бытования человека, через призму ее специфических природно-телесных и социокультурных срезов. Дефицит информации о людях, задействованных в нем восполняется историографической реконструкцией хронотопа казуса. Она включает в себя выяснение специфики природно-климатических и географических условий Воронежской губернии, экономических ресурсов крестьянской семьи, особенностей налогообложения, консервировавших большесемейный уклад, в рамках которого власть домохозяина не ограничивалась хозяйственными функциями. Реконструируемый контекст бытования крестьянской семьи приближает к пониманию причин большой власти главы семьи в его доме, власти, распространявшейся и на сферу сексуальных отношений .

Селяне общими усилиями пытались поднять на церковную колокольню новый колокол. Но многочисленные попытки постоянно заканчивались фиаско. Тогда местный дьяк, придя к выводу, что колокол не поднимется изза большого числа грешников среди прихожан, потребовал, чтобы снохачи вышли из толпы. Неожиданно в сторону отошла почти половина всех собравшихся, после чего колокол был успешно поднят .

Распространенность снохачества в России подтверждается конкретноисторическим материалом, приведенным не только С.В. Голиковой, но и таким фундаментальным исследованием по истории гендерных отношений в России, как монография Н.Л. Пушкаревой. Жесткий патриархально-иерархический код взаимоотношений в такой семье был тесно связан с требованиями экономической необходимости, проистекавшей, помимо всего отмеченного, и из демографической ситуации. В пользу данных заключений свидетельствует и отечественная литература. Н.С. Лесков напрямую связывал снохачество с историческими условиями крестьянского быта того времени .

В то же время весь комплекс литературного материала, анализ фольклора, демографических данных фиксирует еще один важный ракурс сознания данной среды – крестьянский мир реагировал на снохачество «равнодушно и простодушно». Типичные модели сексуального поведения этой среды были связаны с доминированием форм примитивной чувственности .

Реконструируются устойчивые автоматизмы сознания, скрывающие за собой неотрефлектированное признание естественности сексуальности вопреки христианской морали. Выявленная на серийном материале картина внешне вступает в противоречие с явленными смыслами религиозных запретов или ограничителей в многочисленных источниках церковного происхождения .

Однако расшифровать казус можно лишь, учитывая, что саморазоблачение снохачей происходит не в обыденной обстановке, а в форсмажорных обстоятельствах («Господь видит греховодников и не дает им водрузить колокол»), когда утверждается непререкаемая власть императива - снохачество большой грех8 .

Казус фиксирует один из срезов ментальности русского крестьянства в указанный период времени, акцентированно выявляющий ее большую отягощенность архаикой, чем в странах Запада. Анализ этого среза как системного сегмента ментальности позволяет на новом уровне поднять вопрос В такой ситуации сработает механизм «ригидно-мстительной и карающей функции Супер-Эго, внутреннего агента «слепой морали» (Э.Эриксон) о ее структурной целостности, некогда инициированный исследованиями К.Леви-Стросса9. Явленная в данном казусе система гендерных установок крестьян на бессознательном уровне обнаруживает их изоморфность природе политических установок. Императивность идеала и одновременный страх перед ним, свойственные авторитарной структуре сознания, логика которого прозрачно высвечивается в приведенном казусе, позволяет обнаружить параллель комплексу ментальных установок крестьян в отношении к власти, авторитету в политическом смысле. Зафиксированная в источниках распространенность в языке мифологических лексем - «царь-батюшка», «самодержец», а точнее их эмоционально-психическая составляющая маркирует разнонаправленный характер чувств (страх – «любовь»), испытываемых носителем анализируемого типа сознания, проливая свет на структурную целостность ментальности именно на уровне бессознательного .

Этот психоэмоциальный комплекс и служил эмоциональной «опарой»

для мифологизации фигуры царя. Контурно обозначенный, политический срез ментальных установок сознания русского крестьянина явно напрашивается быть соотнесенным с природой того ментального среза, что выявил приведенный казус в гендерном смысле. Казалось бы глубоко укорененные в глубинных пластах сознания политические мифологемы русского крестьянства («царь-батюшка»-«самодержец») на поверку, как показала действительность революций начала XX в., оказались чрезвычайно хрупкими. За этой хрупкостью скрывается феномен психологической слабости авторитарной личности, не единожды отмечавшийся исследователями. В приведенном казусе уязвимость такого рода сознания, его хрупкость явлены со всей очевидностью .

Реконструируемый в своей исторической объемности и связях, данный казус проливает свет на природу эндогенных процессов российской модернизации 2 пол. XIX в., их слабой будирующей роли в становлении отдавая отчет, что система структурируется модусами умонастроения разных страт общества и социальных групп, имеющих свою историко-культурную специфику и алгоритмы исторической динамики .

рыночных экономических структур и нового политического мышления, отягощенность имевших место трансформаций архаическим наследием .

Верификация предложенной интерпретации казуса осуществляется в режиме кросскультурного анализа разных моделей модернизации в сопоставлении с анализом ментальных срезов сознания приватно-семейного и политического характера .

В V главе «Особенности ранней модернизации в Испании сквозь призму ценностных установок пикаро» анализируется природа «пробуксовки» процессов Перехода в Испании 2 пол. XVI – нач. XVII вв. через призму мироощущения общества, которое несло на себе печать выраженных процессов маргинализации. В параграфе «Проблема кризиса Испании XVI века и методологические перспективы системного анализа специфики ранней испанской модернизации» на основе сопоставления концепции типов ранневеропейской модернизации и историографического багажа выдвигается гипотеза «пробуксовки» этих процессов на испанской почве .

Сравнительно-исторический ракурс решения задачи позволяет более точно интерпретировать природу испанской модернизации. Обращает на себя внимание тот факт, что английский вариант модернизации раннего Нового времени, сопровождавшийся пауперизацией и маргинализацией разных слоев общества, не повлек за собой кристаллизацию этих социальных групп как устойчивого и четко ограниченного феномена, каковым оказалось явление пикаро. Историческое долголетие пикаро, выпуклая явленность этого феномена в Испании позволяют говорить о нем как знаковом явлении, характеризующем особенности испанской модернизации. Широкая популярность жанра плутовского романа, основным героем которые выступает слой пикаро, в контексте того знания, что дают психологические теории бессознательного о механизмах идентификации, позволяет сделать вывод, что менталитет пикаро в деформированном виде «снял» некие важные установки сознания и мироощущения, присущие достаточно широкой части добропорядочных членов испанского общества (особо анализируется слой бюргерства) .

В параграфе «Империя и ее «враги»: этно-политические установки сознания и их инверсии» проанализированы ментальные установки общества, сказавшиеся на характере универсалистской политики Габсбургов, выявлены причины актуализации духа ксенофобии, религиозной нетерпимости, подпитывавшие форс-идею империи, как силы, способной наказать «виновников» собственных бед, будь то мавры, мориски, турки или еретики – гугеноты или протестанты. Одновременно определен комплекс установок, свидетельствующих о возросшем отчуждении разных страт общества от Империи. Анализ ментальности пикаро дает основания сделать выводы, почему вместо того, чтобы искать свою «лучшую долю» на стезе труда и честной наживы, испанский бюргер оказывался нередко среди тех, кто воевал за веру и Империю, но чем дальше, тем больше воевал «спустя рукава» .

В параграфе «Деформация ценностных ориентаций труда, честной наживы и ее отражение в религиозном менталитете» кросскультурный анализ установок, связанных с трудом и богатством дает основания прийти к заключению, что традиционные представлении об изначальном, заложенном самой природой трудолюбии испанского крестьянства и бюргерства являются ничем иным, как сколком исследовательского менталитета, неким шлейфом той идеализации, которая уходит своими корнями в марксистскую мифологему «трудового народа». Выявление специфики отношения к труду на заре становления средневековой Испании открывает перспективу объяснения хрупкости установок, формировавших трудовую этику в обществе .

Анализируются причины легкой ангажируемости сознания испанцев звучащими в романах темами обмана, бесчестной наживы, звучащим по поводу их простодушно-бесстыдным смехом. Полученное знание, при соотнесении его с социально-психологической интерпретацией причин невыработанности политики протекционизма и меркантилизма в Испании, дает возможность сделать вывод о закономерности действия механизмов, тормозивших вызревание торговой ментальности, основанной на честной наживе. Эти матрицы не только не смогли стать базой для оформления ценностных ориентаций раннебуржуазного характера, но оказались подвергнуты снижению, девальвации на уровне ценностных установок и тем самым блокировали процесс спонтанного направления энергии в производительную сферу .

Означенный методологический ракурс высвечивает возможность ответа на вопрос, почему звучащий в романах смех по поводу фальшивой набожности не мог не быть близок и бюргерской среде. Повсеместно обретение того, что именуется свободой совести истинного христианина, шло рука об руку с укреплением стремления к честной наживе. Деформация всего круга ценностей, связанных с трудом и честной наживой, не могла не сказаться на том, что в испанском мире означенного времени отсутствовали импульсы к религиозному обновлению сродни тем, что обнаружит Реформация в Германии или Англии .

В параграфе «Тема чести и ее интонирование на страницах плутовских романов» в сравнительном ключе исследуется деформация ценностей, связанных с честью. Феномен повальной идальгизации контрастирует тому реальному отношению к прежним ценностям рыцарской среды, которое вскрывается анализом смеха, звучащего в романах. Честь превращается в пустое тщеславие, основанное на старых дворянских грамотах, за которым скрывается личина человека, испытывающего некое чувство психологического комфорта от обладания этим символическим знаком социального престижа. Анализ бессознательного позволяет органично интерпретировать эту деформацию, увязав ее с динамикой социальных страт испанского общества. Показывается, что весь интерьер бытования испанского общества не способствовал тому, чтобы ценностный идеал чести обрел новое содержание, связанное с достоинством человека, делающего свое дело. Если в Англии и Франции генезис нового дворянства был, так или иначе, связан с вливанием в его ряды новых сил, связанных с оформлением буржуазного уклада, то в Испании процесс идальгизации - симптом свертывания его .

Параллелизм мутаций, произошедших с ценностями труда, чести, религиозной морали, отчетливо выявляет системную природу духовного кризиса испанского общества рассматриваемого времени. Выявленная с помощью предлагаемой исследовательской стратегии социальнопсихологическая атмосфера проясняет тот сбой в системе ценностных ориентаций, которые приведут Испанию к торможению, а затем и свертыванию начавшегося процесса модернизации .

В Заключении делается вывод, что сам характер развития нынешнего научного знания создает принципиально новую эпистемологическую ситуацию, в которой оказывается возможным конструирование исследовательских стратегий в соответствии со строгими критериями отбора используемых концептов и методов .

Наработанный в современном гуманитарном знании багаж теоретикометодологических подходов к анализу бессознательного определил характер отбора комплектующего инодисциплинарного инструментария для построения предлагаемой автором технологии анализа. Выбор в качестве базовых элементов конструируемой исследовательской стратегии теорий бессознательного не являлся произвольным. Его эпистемологическая предпосылочность определяется рядом условий. А именно, общей фокусируемостью использованных концепций, общим пониманием социокультурной природы явлений бессознательного, наличием у каждой из них специфических ресурсных возможностей анализа ментальности, которыми не обладают другие теоретико-методологические подходы, что создает перспективу их совместного использования в режиме взаимодополняемости .

Акцентируется важность корректной отладки их работы в новом переконструированном теоретико-познавательном пространстве, в котором важнейшая роль принадлежит собственно историческим концептам и методам .

Подчеркивается, что апробация этой технологии на конкретном историческом материале подтверждает возможность убедительно решать проблему верификации получаемого с помощью данной технологии нового знания. .

Апробация и практическая значимость результатов исследования Результаты исследования отражены в 47 публикациях общим объемом 81,3 п.л. (Среди них 11 глав в 6 коллективных монографиях и собственная монография автора, а также статьи в журналах, рекомендованных ВАК для публикации научных результатов диссертаций на соискание ученой степени доктора наук); представлены научной общественности на ряде всероссийских и международных семинаров, коллоквиумов и конференций. За последние 5 лет наиболее значимым для автора было участие в конференции «Историческое знание и интеллектуальная культура» (М., ИВИ РАН, 2001), в 3 всероссийских конференциях, посвященных проблемам методологического синтеза, проведенных на базе Томского государственного университета (2002, 2003, 2004 гг.), британско-российском коллоквиуме «История и историки – взгляд из начала XXI» (М., ИВИ РАН, 2004) .

Результаты работы имеют практическую значимость для исследователей, интересующихся проблемами полидисциплинарного синтеза, ментальности, сравнительными аспектами изучения истории России и Западной Европы. На их базе ведется спецсеминар «Методологический синтез: теория и практика конкретных исследований». Они могут быть использованы при чтении общих и специальных курсов по методологии истории, историографии, истории культуры, гендерной истории, всеобщей истории, истории России .

Основные публикации по теме диссертации за последние 5 лет:

Николаева И.Ю. Проблема методологического синтеза и верификации в истории в свете современных концепций бессознательного. - Томск: Изд-во Томского ун-та, 2005. –301 с .

Николаева И.Ю. На путях методологического синтеза: опыт интерпретации раннесредневековой ментальности// Историческая наука и историческое сознание. - Томск: Изд-во Томского ун-та, 2000. Глава V.С. 173 – 202 (30/230с.) .

Николаева И.Ю. Методологический синтез: «сверхзадача будущего или реалия сегодняшнего дня?// Методологический синтез: прошлое, настоящее, возможные перспективы/ Под ред Б.Г. Могильницкого, И.Ю. Николаевой. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2002.Гл. 2. С. 43 – 67 (25/202c.) .

Николаева И.Ю.

Ментальность гендерного казуса в свете теории модернизации// Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории:

теория, историография и практика конкретных исследований/ Под ред. Л.П .

Репиной, Б.Г. Могильницкого, И.Ю. Николаевой. - М.: ИВИ РАН, 2004. С. 104

– 119 (16 с/168c.) .

Николаева И.Ю., Карагодина С.В. Природа смеха и природа власти Ивана Грозного и Козимо Медичи / Сравнительный анализ в контексте раннеевропейских процессов Перехода // Там же. C. 119 – 145 (14с/168c) .

Николаева И.Ю Культурные коды западноевропейского средневековья в историческом интерьере их бытования// Вестник Томского государственного университета. Серия «История. Краеведение. Этнология. Археология». № 281. Томск. 2004. C. 76 – 90 (15с.) Николаева И.Ю. Смех и слезы власти в историко-культурном контексте их бытования// Вестник Томского государственного университета. Серия «История. Краеведение. Этнология. Археология». № 288. - Томск. 2005. С. 4 – 29 (26с.) .

Николаева И.Ю., Мухин О.Н.,. «Власть в традиционных обществах :

психосоциальная и культурная символика» // Вестник Томского государственного университета. Серия «История. Краеведение. Этнология .

Археология». № 288. - Томск. 2005. С. 29 – 37 (7с) .

Николаева И.Ю. Французская гендерная идентичность в историко-культурном интерьере: истоки и особенности.//Адам и Ева. Альманах гендерной истории. М.: ИВИ РАН. 2002. № 4. С. 223 – 254 (32с.) .

Николаева, О.Н. Папушева. Особенности ранней модернизации Испании сквозь призму ценностных установок испанских пикаро. (по материалам плутовских романов) // Полидисциплинарные технологии исследования модернизационных процессов / Под ред Б.Г. Могильницкого, И.Ю. Николаевой. - Томск: Изд-во Томского ун-та, 2005. С. 81 – 131 (30/ 343с.) .

Николаева И.Ю. Архаика и гендерные коды культуры в свете исследования бессознательного // Вестник Томского государственного университета. Серия гуманитарные науки (История. Этнология). - Томск: Изд-во ТГПУ, 2006. Вып. I (№ 52). С.40-48 (9с.)






Похожие работы:

«Котлова Злата Владимировна РОБЕРТ БЕЛЛА ОБ АНАЛОГАХ ПРОТЕСТАНТСКОЙ ЭТИКИ В РЕЛИГИОЗНЫХ УЧЕНИЯХ ЯПОНИИ ЭПОХИ ТОКУГАВА В статье рассматривается концепция Р. Белла о функциональном сходстве между протестантской этикой и японской трудовой этикой...»

«МЭРИЯ ГОРОДА АРХАНГЕЛЬСКА ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 26 февраля 2015 г. № 155 Об организации и проведении IX международного странствующего образовательного морского фестиваля для детей, юношества и семьи МОРЯНА В соответствии с пункт...»

«Управление образования Полысаевского городского округа муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение "Основная общеобразовательная школа №17" История знамен и флагов сценарий беседы из цикла "Государственная символика России" для обучающихся 5-...»

«Муниципальное образование Ленинградский район муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная школа №10 х.Куликовского муниципального образования Ленинградский район Маршал Победы – Г. К. Жуков http://www.pobeda.md/wp-content/uploads/photo-gallery/hqdefault.jpg "...»

«Круглый стол КАКИМ БЫТЬ УЧЕБНИКУ ИСТОРИИ? 1. Чем должны руководствоваться авторы учебника истории? Собствен ными пропагандистскими устремлениями или комплексом педагогических задач?2. Возможно ли в школьном учебнике истории найти баланс между науч ностью и воодушевляющим патриотизмом?3. Если каждая социальная группа желает видеть...»

«ИСТОРИЯ № 1(19) И СОВРЕМЕННОСТЬ Март 2014 Содержание Теория Кульпин Э. С. Феномен Крыма с позиций социоестественной истории Кажанов О. А. Евгений Тарле о гранях соприкосновения академической социологии и социологической публицистики (на примере творчества Н. К. Михайловского) Пантин В. И. Социально-демо...»

«Спонсорские и рекламные возможности 21-23 января 2015, Санкт-Петербург Организатор Партнеры Уважаемые Дамы и Господа! Позвольте от имени Оргкомитета пригласить Вас выступить партнером IV Евразийского Ивент Форума (EFEA-2015), который п...»

«Сладкова Надежда Сергеевна РОЛЬ МЮРИДИЗМА В БОЛЬШОЙ КАВКАЗСКОЙ ВОЙНЕ 1817-1864 ГГ. ГЛАЗАМИ РУССКОГО ОБЩЕСТВА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА В статье рассматриваются взгляды русского общества второй половины XIX века на мюридизм и его роль в Кавказской войне 1...»

«ЯНЫШЕВА Вера Александровна СИСТЕМНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ КОРРЕКЦИЯ АСОЦИАЛЬНОЙ ГРУППОВОЙ АКТИВНОСТИ ПОДРОСТКОВ Специальность 19.00.05 – социальная психология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата психологических нау...»

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Российский государственный университет нефти и газа (НИУ) имени И.М. Губкина" Ип 886-02 Система менеджмента качества Ст...»

«История Учебная программа дисциплины "История" предусматривает изучение основных положений теории истории, раскрывающих причины и закономерности развития мирового историческог...»

«Первые исторические упоминания о Челябинской таможне относятся к середине 18 века и связаны с Указом 1743 года о создании центра Исетской провинции в городе Челябинске. Близость древней караванной тропы из Индии к северному санному пути и царевы п...»

«Р О С С И Й С К А Я А К А Д Е М И Я Н АУ К ОТДЕЛЕНИЕ ИСТОРИКО ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ НАУК ПУШКИНСКАЯ КОМИССИЯ ВРЕМЕННИК ПУШКИНСКОЙ КОМИССИИ Выпуск 32 СБОРНИК НАУЧНЫХ ТРУДОВ Санкт Петербург "Росток" УДК 821.161.0 ББК 83.3(2Рос=Рус)1 В81 Р е д а к ц и о н н а я к о л л е г и я: А. Ю. Балакин (ответственный редакт...»




 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.