WWW.MASH.DOBROTA.BIZ
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - онлайн публикации
 

Pages:   || 2 | 3 |

«С е го д н я ш н и й и с т о р и к б е з те н и см у щ е н и я п р и з н а е т св о ю п р и н а д л е ж н о с т ь к с о в р е м е н н о м у м ир у, и е го труд ы п о -с в о е м у о т в е ч ...»

-- [ Страница 1 ] --

Ф и л и п п А р ье с

ИСТОРИИ

С е го д н я ш н и й и с т о р и к б е з те н и см у щ е н и я п р и з н а е т

св о ю п р и н а д л е ж н о с т ь к с о в р е м е н н о м у м ир у, и е го

труд ы п о -с в о е м у о т в е ч а ю т на т р е в о ги, ко т о р ы е

и с п ы т ы в а ю т е го с о в р е м е н н и ки .

Pro .

Издание осуществлено в рамках

программы "Пушкин" при

поддержке Министерства

иностранных дел Франции

и посольства Франции в России .

Ouvrage ralis dans le cadre du programme d'aide lapublication Pouchkine avec le soutien du Ministre desAffaires Etrangresfranais et de l.Ambassade de France en Russie .

Philippe Aris

LE TEMPS DE L’HISTOIRE

LES E D IT IO N S D U SE U IL

PARIS Филипп Арьес

ВРЕМЯ ИСТОРИИ

Перевод Марии Неклюдовой о• • ги

МОСКВА

Pro УДК 930.1 ББК 63.3 А79 Издание осуществлено в рамках программы "Пушкин" при поддержке Министерства иностранных дел Франции и посольства Франции в России .

Ouvrage ralis dans le cadre du programme cCaide la publication Pouchkine avec le soutien du Ministre desAffairesEtrangresfranais et de l'Ambassade de France en Russie .

Арьес Ф .

A79 Время истории / Филипп Арьес; пер. с франц. и при­ меч. М. Неклюдовой. — М.: ОГИ, 2011. — 304 с .

ISBN 978-5-94282-635-2 Книга Филиппа Арьеса «Время истории» (1954) имеет отча­ сти автобиографический характер и посвящена тому особому чувству прошлого, которое присуще любой эпохе, начиная от античности до наших дней. В повышенном интересе к истории он видит главную черту европейской цивилизации .



УДК 930.1 ББК 63.3 ISBN 978-5-94282-635-2 © Les Editions du Seuil, 2011 © М. Ю. Неклюдова, 2011 ©О ГИ, 2011 Оглавление Глава I Ребенок открывает историю

Глава II История марксистская и история консервативная...............23 Глава III Современный человек вступает в историю

Глава IV Отношение к истории: Средние века

Глава V Отношение к истории: XVII век

Глава VI «Научная» История

Глава VII Экзистенциальная история

Глава VIII История и современная цивилизация

Роже Шартье. Дружество к истории

Аннотированный именной указатель

Посвящается Примроз Глава I Ребенок открывает историю П ор ой подростки открывают для себя Историю на окольном пути случайно прочитанной книги, выразительного —вне зави­ симости от учителя — урока, путешествуя к истокам прошло­ го. Открывают, как путь в Дамаск. Это свойственно спокойным временам, точнее, тому веку небывалой тишины, простерше­ муся от 1814 до 1914 года, когда наши прадеды могли беспре­ пятственно верить, что их судьбы формируются сами по себе и подчиняются собственному ходу. Некоторые (самые благо­ получные) отгородились от коллективных тревог и остава­ лись нечувствительными к волнениям общественной жизни вплоть до первых предвестий войны 1939 года, скажем, вплоть до 6 февраля или до Мюнхена1 .

Напротив, те, кому исполнилось двадцать незадолго или вскоре после 1940 года, уже не имели ощущения автономии !6 февраля 1934 г. коалиция правых партий («Аксьон франсез», «Жёнесс патриот», «Солидарите франсез», «Круа де фё» и др.) пред­ приняла штурм Национальной ассамблеи и ряда правительственных зданий, в результате которого было убито полтора десятка человек и пострадало около двух тысяч. Эта попытка покончить с Третьей республикой не увенчалась успехом, но привела к правительственно­ му кризису: президент республики умеренный социалист Эдуард Даладье был вынужден подать в отставку, и его место занял консер­ ватор Гастон Думерг. «Мюнхен», естественно, обозначает неудавшуюся попытку переворота, предпринятую Гитлером в ноябре 1923 г .



(т. н. «пивной путч»). —Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев и статьи Р. Шартье, примечания принадлежат переводчику .

собственной частной жизни. Почти каждое мгновение их буд­ ней зависело от политических решений или от общественных всплесков. Эти дети, эти юноши изначально находились в Истории, и им не было нужды ее открывать: если они ее не замечали, то это было невнимание к чему-то максимально при­ вычному .

В отлиЗие от них я не был рожден в Истории. Вплоть до пе­ ремирия 1940 года2я жил в оазисе, наглухо закрытом от тревог внешнего мира. Конечно, за столом говорили о политике: мои родители, убежденные роялисты, были присяжными читателя­ ми «Аксьон франсэз» с первых дней ее существования3. Но эта политика была одновременно близкой и чрезвычайно далекой .

Близкой, поскольку ее суть составляла дружеская, нежная при­ вязанность. Наши разговоры вращались вокруг личных особен­ ностей принцев и хроники их жизни. Мы от души восхищались остротами Доде и колкостями Морраса .

Каждый день газета разбиралась по косточкам и перетол­ ковывалась —но ровно так, как обычно судачат о родных и дру­ зьях. Вплоть до войны у меня не было ощущения, что обще­ ственная жизнь является продолжением моего частного бытия, вбирает его в себя и им управляет. Согласно общему приговору, дела были плохи, тем не менее в нашем семейном кругу никог­ да не обсуждались конкретные трудности, реальное влияние на наше повседневное существование того или иного законода­ тельства или решения Государя .

Все изменилось после войны. Нашу обыденность заполо­ нили — напомню лишь несколько примет времени — «снаб­ жение», «инфляция», «национализация». Мой брат сегодня 2 22 июня 1940 г. между Германией и Францией было подписано перемирие, согласно которому часть французских территорий пере­ ходило в режим оккупации, а часть оставалась номинально свободной (режим Виши) .

3 Ежедневная газета «Аксьон франсэз», печатный орган одноимен­ ного политического движения, начала выходить в марте 1908 г. и име­ ла ярко выраженный монархический и националистический характер .

Ее основателями были Шарль Моррас и Леон Доде (сын писателя Аль­ фонса Доде) .

рассуждает о жаловании и должности в том возрасте, когда, обитатели оазиса, ни я, ни мои друзья ничего не знали о денеж­ ных заботах и борьбе за существование. Один из моих братьев готовился к поступлению в Сен-Сир4, я сдавал экзамен на право преподавать историю. Ни он, ни я даже не думали по­ интересоваться размером офицерского или профессорского оклада. Мы жили в оазисе. И, без сомнения, наше оазисное существование затянулось не столько в силу финансового по­ ложения наших родителей, сколько благодаря своеобразной призме, сквозь которую мы смотрели наружу, на общество .





Волнения Истории доходили до нас через посредство друже­ ственной газеты, в пересудах близких, которые, хотя и были причастны к общественной жизни, оставались обитателями то­ го же оазиса .

Это объясняет, почему я не был рожден в Истории; но, раз­ мышляя над этим, я понимаю соблазн исторического материа­ лизма для тех моих ровесников, которые слишком рано оказа­ лись погружены в мир общественной, коллективной жизни .

Между ними и деньгами, безработицей, конкуренцией, жадным поиском связей и влияния не было дружественного посредни­ ка. У них не было оазиса .

Благодаря оазису, я жил вне Истории. Но именно за счет этого она не была мне чужда. Мне не было нужды открывать ее, как юношеское призвание. Она сопровождала меня от пер­ вых детских воспоминаний как особая, принятая у нас в семье и в ближайшем кругу, форма политической ангажированности .

Но была ли это История? Она не походила на свою тезку —на­ гую, враждебную, неистово увлекающую за собой все и вся, на ту Историю, которая бушует за хрупкой оградой семейных тра­ диций. Признаемся: это была ее поэтическая обработка, История-миф, благодаря которой сохраняется ощущение тес­ ной близости к прошлому .

Отличное от Истории прошлое? Звучит странно, но надо учитывать, что История в первую очередь связана с сознанием настоящего. Значит, романтизм? Воображаемые картины жи­ вописной роскоши и блеска минувших эпох? В какой-то ме­ 4 Военная академия, основанная Наполеоном в 1802 г .

ре —да. Но эта мера столь мала, что ее можно не принимать во внимание. Тут нечто иное, по-настоящему ценное и поставлен­ ное под угрозу: сегодня эта угроза исходит от Истории .

Мое семейство, как уже сказано, было роялистским. Оно при­ надлежало к тем роялистам, которые безоговорочно сплоти­ лись вокруг «Аксьон франсез», были фанатичны, но взращены на представлениях, предшествовавших доктринерству Морраса: по сути, на наборе нередко недостоверных анекдотов о ко­ ролях, самозванцах, святых королевских кровей, Людовике Святом и Людовике XVI, о мучениках Революции. Совсем ре­ бенком меня водили (во время воскресных прогулок, которые дети терпеть не могут) к Кармелитам, месту гибели сентябрь­ ских жертв5, к покаянной часовне на бульваре Османа, возве­ денной во время Реставрации в память о Людовике XVI, Марии-Антуанетте и погибших 10 августа швейцарцах6. У дя­ дюшек в Медоке мне ежегодно во время каникул показывали сохранившиеся со времен Революции загадочные картинки, где, как в ребусе, в листве плакучей ивы проглядывали черты Коро­ ля, Королевы и мадам Елизаветы. Каждый год перед портре­ том утопленного в Нанте священника7мне заново оправдывали переменчивость одного из предков, который, будучи при На­ полеоне мэром Бордо, принимал графа д’Артуа: вместо консер­ вативного оппортуниста-буржуа возникал идеальный образ 5 Во время сентябрьской резни 1792 г. в саду монастыря кармели­ тов было расстреляно почти две сотни священнослужителей, отказав­ шихся присягать новому (гражданскому) устройству церкви .

6 Во время восстания 10 августа 1792 г., приведшего к падению монархии, дворец Тюильри, уже покинутый королевской семьей, остался под охраной нескольких сотен швейцарских гвардейцев, кото­ рые пытались противостоять натиску толпы. Большая часть их погиб­ ла на месте, а те немногие, что оказались в тюрьме, были убиты во вре­ мя сентябрьской резни (см. выше примечание 5) .

7 В ноябре 1793 — январе 1794 г. в Нанте, где скопилось много заключенных, было решено утопить их в Луаре. Первыми были утоп­ лены полторы сотни священников; по разным подсчетам, общее коли­ чество жертв составляло от полутора до нескольких тысяч человек .

верного и ловкого роялиста. Одна из моих тетушек без тени со­ мнения объясняла мне, что мой прапрадед, бывший генералом I Республики, —блестящий пример того, что под революцион­ ным мундиром могло биться роялистское сердце .

Вся моя семья обожала мемуары, в особенности мемуары XVIII века, эпохи Революции и Реставрации. Мне из них зачи­ тывали отрывки —порой ради трогательных свидетельств пре­ данности, порой ради возможности повздыхать о счастье жить в ту эпоху. Это свойственное тем, кто пережил Революцию, ощущение утраченного золотого века, было хорошо знакомо моим родителям. Даже найденное на чердаке биде с лихвой до­ казывало, что гигиена отнюдь не является современным изо­ бретением, как на том настаивают недоброжелатели. Одним из первых исторических высказываний, которые мне довелось узнать, были слова Талейрана о сладости жизни8. В тот день мой дед отложил в сторону «Историю герцогов Бургундских»

Баранта, чтобы погулять со мной по Кенконс9. Он же поведал мне об убийстве герцога де Гиза, дабы я не принимал на веру обвинения, выдвигаемые против Генрихом III республиканской и просто недружественной историей .

Трудно вообразить, до какой степени память моих родите­ лей была населена этим счастливым и благодушным прошлым .

Во многом они в нем и жили. Любое обсуждение актуальных политических событий заканчивалось отсылкой к благословен­ ным временам французских королей. Да, они были буланжистами и антидрейфусарами1, но их общественный консерва­ 8 «Кто не жил до 1789 года, тот не знает сладости жизни» .

9 Площадь в Бордо .

1 Иначе говоря, сторонниками генерала Жоржа Буланже, сумев­ шего объединить вокруг себя, с одной стороны, часть крайних респу­ бликанцев, с другой — бонапартистов и монархистов. На выборах 1889 г. буланжисты одержали убедительную победу, однако вскоре генерал был обвинен в попытке государственного переворота и вынуж­ ден покинуть Францию. Последовавший в 1894—1906 гг. процесс над Альфредом Дрейфусом усилил раскол среди различных групп обще­ ства. В целом левое политическое крыло поддерживало Дрейфуса, а правое выступало против него .

тизм, в целом свойственный католической буржуазии того вре­ мени, имел особый оттенок, будучи окрашен ностальгией по старой доброй Франции .

Это все еще живое в 1925 году роялистское воображение покажется наивным и детским: действительно, его выживание было делом женских рук. Мужчины, по сути, всегда сохраняли верность интересам своего класса, и их политика соответство­ вала естественному развитию буржуазии на протяжении XIX века. Однако эта не самая фанатичная политика заканчи­ валась у дверей дома. В доме же властвовали женщины, кото­ рые никогда не переставали быть страстными роялистками .

Они видели прелесть в трогательных воспоминаниях о минув­ шем; они собирали анекдоты и по-своему распоряжались теми крупицами истории, которые находили в мемуарах и в устных преданиях. Они выбрасывали из жизни родичей все, что им ка­ залось не соответствовавшим прошлому, и это прошлое закан­ чивалось 1789 годом, обретая продолжение лишь в биографи­ ях претендентов на престол .

В конечном счете преданность женщин объясняла муж­ ской оппортунизм. Наступление политического радикализма легко разрушило смутно-либеральные, преимущественно электоральные убеждения мужчин, которые (под воздействи­ ем факторов, не имеющих ничего общего с нашим предметом) сплотились под белым семейным стягом. Но ведь их, без со­ мнения, более критический строй ума должен был смягчать присутствовавший в традиции элемент «небывальщины»?

Не важно. Для детской любознательности самой действенной была образная часть. И не поручусь, не была ли она наиболее реальной .

Этот мир роялистских легенд известен мне почти с ко­ лыбели. Я нахожу его в своих самых ранних детских воспо­ минаниях. С того момента, когда мне стала доступна идея исторического времени, ее спутницей стала ностальгия по прошлому. Представляю, как моих юных приятелей по колле­ жу должно было выводить из себя это постоянное желание соотнести наши первые политические споры с ностальгиче­ ским минувшим —а споры эти начались очень рано, и особый драматизм им придавал крупный конфликт убеждений: осуж­ дение Ватиканом «Аксьон франсез», эта булла «Unigenitus»

моего детства1 .

Этот пассеизм не ограничивался сферой идеального, будь то беседа или мечтание, претворяясь в попытки причаститься к живому сознанию золотого века. Любопытно, что мой инте­ рес к тому, что привычно именовалось Историей (в нашем до­ ме «любили Историю»), не находил удовлетворения в легком, красочном — и, по необходимости, фрагментарном — чтении .

Я испытывал жгучее недоверие к легкости и фрагментарности .

Во время каникул на берегу моря (мне только исполнилось че­ тырнадцать) я прогуливался по пляжу со старым учебником для первого класса, и был страшно горд, когда подруга матери удивилась выбору столь скучного чтения. Я искренно пытался разобраться в этом лишенном малейшего интереса конгломе­ рате дат и фактов. Если оставить в стороне детское тщеславие, то мне мнилось, что для того, чтобы очутиться лицом к лицу с чудесным прошлым, необходимо усилие, преодоление труд­ ностей: одним словом, надо пройти через испытание. Вполне иррациональное ощущение, которому я не мог найти выраже­ ния и даже до конца не отдавал себе отчета; тем не менее не ду­ маю, что придумал его задним числом. Оно в целости и сохран­ ности обретается в одном из уголков моей памяти. В нем объяснение того, почему, наперекор влиянию родителей и учи­ телей (в младших классах религиозных коллежей историю не преподавали), я пренебрегал более легким —и, безусловно, бо­ лее содержательным — чтением ради «серьезных» учебников .

В бесплодных муках я стремился обрести ту самую поэзию ми­ нувшего, которая без всякого труда возникала в нашем семей­ ном кругу .

11 «Аксьон Франсез» была осуждена папой Пием XI 29 дека­ бря 1926 г. Булла «Unigenitus» была издана папой Климентом XI в 1713 г. и содержала осуждение ста одного положения труда Паскье Кенеля «Моральные рассуждения» (1693). Публикация этой буллы возобновила раскол среди французского духовенства, будучи воспринята не только как продолжение конфликта между янсенистами и иезуитами, но и как наступление на права галли­ канской церкви .

По правде говоря, сегодня я спрашиваю себя, не было ли это наивное стремление к испытанию частью религиозного опыта, основанного на все еще классических методах духов­ ного воспитания. Последнее было проникнуто идеей жертвен­ ности. Не столько божественной Жертвы, сколько личной, в виде необходимых самоограничений: жертвы подлежали по­ стоянной фиксации, как температурный график. Смутным, но решительным образом мое детское ощущение прошлого бы­ ло подобно религиозному чувству. Мне мнилась некая —ли­ шенная конкретности — связь между Господом катехизиса и прошлым моих историй. И тот и другие принадлежали к одному эмоциональному порядку, лишенному сентимен­ тальных излияний, требующему строгой сдержанности. При­ знаюсь, что это историческое чувство, возникавшее при соприкосновении с учебниками, теперь кажется мне в боль­ шей степени религиозным, нежели моя тогдашняя вполне ме­ ханическая набожность .

Как мне думается, с этого момента мой опыт начал отли­ чаться от общего семейного пассеизма, в точном смысле слова став отношением к Истории. Мои родные — женщины и зара­ жаемые их убеждениями мужчины — были простодушно от­ крыты прошлому. Не важно, что их картина прошлого была обрывочной. Она не могла быть иной, поскольку для них ми­ нувшее было строго определенным способом видения, неповто­ римо окрашенной ностальгией. Они читали помногу, почти всегда исторические повествования, в особенности мемуары, не испытывая ни малейшего желания заполнить пробелы в сво­ ем знании, пройти от начала до конца тот или иной временной отрезок. Их чтение подпитывало унаследованные ими пред­ ставления, которые они считали окончательными. И речи не могло быть о том, чтобы их подправить или обновить .

Любопытно, что они даже не отдавали себе отчета в нали­ чии пробелов. Не столько по недосмотру или лености ума, про­ сто в их глазах никаких лакун не существовало: каких-то под­ робностей могло недоставать, но это были незначительные мелочи. Они были убеждены, убеждены бесхитростно, как в чем-то само собой разумеющемся, что владеют сутью прошло­ го, что между ними и прошлым на самом деле нет никакой разницы: пусть окружающий мир изменился с учреждением Ре­ спублики, но они остались прежними .

Поразительно брутально испытанное поколениями 1940 го­ да сознание своего времени существовало и для них, но с более чем вековым разрывом. Они пребывали в прошлом так, как мы сегодня пребываем в настоящем, с тем же чувством общей не­ принужденности, когда нет нужды знать все подробности, по­ скольку ты с ними сосуществуешь .

Мне не удалось довольствоваться таким погружением в прошлое, переживаемом как настоящее. Хотя напрямую я не отдавал себе отчета в собственном отступничестве. Даже теперь я не нахожу его в себе в качестве свежего, живого чувства. Оно открывается мне в результате анализа, поскольку им объясня­ ется тайное побуждение, заставлявшее меня погрузиться в чте­ ние учебников. При всей наивности я не мог жить в прошлом с той же непринужденностью, как это делали мои родители .

Личная взыскательность? Не думаю. Несмотря на обволаки­ вавший мое детство кокон семейных традиций, для моего поко­ ления прошлое уже стало слишком далеким. Моя мать и тетки были воспитанницами монастырей — Успения Богородицы и, в особенности, Сердца Иисусова, где наставницы и их подопеч­ ные решительно поворачивались спиной к миру. Но все уже бы­ ло по-другому в парижском иезуитском коллеже, где началось мое обучение: слишком много «республиканцев», слишком мно­ го проблем. Мои родители жили в провинции и на Антильских островах, мало затронутых переломом 1789 года. Я жил в Пари­ же —в большом, технократическом городе, где, как ни отгоражи­ вайся от современного мира, прошлое присутствует в меньшей степени и семейный быт в значительной мере изолирован. Там, в провинции, на островах, прошлое все еще образовывало суб­ станциональную и сложносоставную среду. Здесь, в Париже, оно было скорее оазисом посреди чужого, затягивающего мира .

Мне пришлось добиваться того, что было дано моим роди­ телям. Мне предстояло отвоевать этот утраченный рай, и, что­ бы обрести благодать, я должен был встать на путь испытаний .

Кроме того — и на этом я настаиваю — мое трудное исследо­ вание желанного, но далекого прошлого не могло удовлет­ вориться пускай самыми интересными фрагментами истории, 2 Время истории которых было достаточно для моей семьи. Мемуары, любимое чтение моих родителей, меня одновременно притягивали и от­ талкивали. Притягивали, потому что в них я обретал очарова­ ние Старого порядка, ностальгию, питавшую мою жажду зна­ ния. Отталкивали, потому что знание, которое я из них черпал, делало меня более чувствительным к окружавшим его теневым областям, которые выявляли мое незнание того, что выходило за круг этого чтения. И второе чувство, очевидно, взяло верх .

Сегодня я об этом сожалею, и если бы мне пришлось занимать­ ся с увлекающимися историей детьми, то я ориентировал бы их на чтение этих живых свидетельств. Я знаю, что в этих фраг­ ментах больше Истории, причем полноценной Истории, чем в самых ученых университетских учебниках. Но тогда у меня не было наставника, потому что никто из окружающих не мог вообразить, что История —это не только пережитое. К тому же я не хотел ничьих советов. И, возможна, обособленность тако­ го развития и представляет некоторый интерес .

Итак, я оставил живое чтение ради школьных учебников — и тех, что предназначались для моей ступени, и в особенности тех, что были рекомендованы для других. Несмотря на сухость изложения, они давали мне чувство удовлетворения, которое до сих пор хранится в моей памяти в первозданном виде. Мне казалось, что кропотливая хронология (или то, что казалось мне тогда кропотливой хронологией) позволяет охватить все время целиком, выстроить факты и даты по принципу причин и следствий, так что История оказывается уже не собранием фрагментов, но неделимым единством .

В этот период моей жизни, когда я был в третьем и во вто­ ром классе, мной владело неподдельное желание знать Исто­ рию целиком, без каких-либо лакун. Я не представлял себе всей сложности фактов, мне не было известно о существовании об­ щих историй, таких как труд Лависса1, и моя хронологическая 12 Скорей всего, имеется в виду восемнадцатитомная «История Франции от истоков до Революции», выходившая в 1900—1912 гг. под редакцией Лависса. —Здесь и далее библиографические указания носят предположительный характеру поскольку, за несколькими исключени­ ями, Арьес не дает ссылок на конкретные издания .

наука казалась мне пределом возможного. Мне уже не хватало школьных учебников: я разложил их на сводные таблицы. Пом­ ню огромную таблицу по Столетней войне, с бесконечными подразделениями: учебник казался мне излишне аналитичеким, как если бы сцепление событий не могло удержаться при их по­ следовательной презентации, строка за строкой, страница за страницей, и было необходимо стянуть их горизонтально, что­ бы они не разбежались, не сбились бы в отдельную шайку .

Я сражался с фактами, чтобы заставить их присоединиться к целому .

Однажды мне пришло в голову примирить эту тягу к всеохватности со вкусом к монархическому прошлому, составив генеалогию Капетингов, от Гуго Капета вплоть до Альфон­ са XIII, пармских Бурбонов и графа Парижского. Полную ге­ неалогию, со всеми боковыми ветвями, включая святых и не­ законнорожденных. Это был геркулесов труд, для которого я располагал недостаточным материалом: парой больших исторических словарей из библиотеки моих родителей и воз­ можностью справляться в Большой Энциклопедии, имевшей­ ся у одного аббата. Мне очень хотелось расширить эту до­ кументальную базу. Кто-то рассказал мне о «Генеалогии Французского дома» отца Ансельма1. Ради нее я в первый раз проник в большую библиотеку — библиотеку св. Женевьевы .

Сперва мне долго пришлось убеждать в своей благонадежно­ сти библиотекаря. И прийти еще раз с письменным разреше­ нием от родителей. Конечно, мне так и не удалось добраться до отца Ансельма — то ли его невозможно было отыскать в тайниках каталога, то ли он находился в отделе редких книг .



Это меня обескуражило, и я продолжил работу собственны­ ми силами .

Стены моей комнаты были покрыты расходившимися во все стороны бумажными листами. Мне хотелось иметь возмож­ ность следовать взглядом за всеми изгибами родственных свя­ зей. Чем больше они имели отдаленных и пестрящих именами 13 Имеется в виду неоднократно переиздававшаяся на протяжении XVIII—XIX вв. «Генеалогическая и хронологическая история фран­ цузского королевского дома» Ансельма де Сент-Мари .

ответвлений, тем более я был доволен. С 987 по 1929 год —ка­ кой кусок истории вывешен на моей стене, и все это для того, чтобы закончиться королем Иоанном, чье возвращение мы при­ зывали на мотив «Руаяль»!1 4 Все треволнения современной политики, пропаганда, расходившиеся по кабинетам листовки и брошюры — все вса­ сывалось моим генеалогическим деревом. Проблемы с фран­ ком, черное воскресенье для партии радикалов, о котором го­ ворили за столом, казались мне далекими и незначительными по сравнению с его ветвями, простиравшимися из X века и осе­ нявшими Венгрию, Испанию, Португалию и Италию .

Это увлечение генеалогией и сводными таблицами сопро­ вождало меня долгое время, и мне нелегко было от него отде­ латься .

Уже учась в Сорбонне, я начал вести факультатив по исто­ рии для учеников четвертого и третьего классов. К тому време­ ни я отказался от сводного метода для своих записей: не без не­ которых сожалений, но переплетение фактов стало слишком сложным и разбивало мои таблицы. Тем не менее мне казалось, что трудно найти более простой и педагогически правильный способ поведать детям о Столетней войне. До сих пор вижу, как покрываю грифельную доску фигурными скобками, которые были призваны графически обозначать последовательность причин и следствий. Цепочки событий не вмещались в тетра­ ди растерянных детей, и на задних рядах их матери молча, но совершенно категорически выражали свое неодобрение. В ито­ ге этому разгулу причинно-следственных связей положило предел вмешательство директора. Испытанное тогда чувство стыда навсегда отвратило меня от сводных таблиц. Они и так протянули слишком долго .

Генеалогия, хронология, сводные таблицы свидетельствова­ ли о неловком стремлении объять Историю во всей ее полно­ те. В наивности этого опыта и состоит его ценность .

14 В 1929 г. одним из претендентов на французский престол был т. н. Иоанн III — Жан д’Орлеан, герцог де Гиз (1874—1940). «Руа­ яль» —гимн «Аксьон франсез», отчасти анти-«Марсельеза» .

Ребенок, погруженный в расцвеченную образами среду про­ шлого, стремится синхронизировать свое существование с этим прошлым, которое для него уже не столь доступно, как было для его родителей. Прошлое кажется ему чем-то чужеродным, но бесконечно желанным, отблеском сладости бытия, образом счастья. Это счастье уже позади, поэтому его необходимо обре­ сти заново. Его поиск сразу же приобретает религиозный ха­ рактер: это паломничество за благодатью. В какой-то момент возникает впечатление, что существование прошлого смеши­ вается с существованием Бога. Обусловленные религиозной практикой жесты остаются поверхностными привычками: не думаю, чтобы в них был Бог. Он пребывал в прошлом, с кото­ рым я стремился воссоединиться. И без особенного понужде­ ния я готов признать это причащение прошлому своим самым ранним религиозным опытом .

Поиск прошлого, становясь все более настоятельным, пре­ образовался в желание охватить его во всей полноте. Его по­ этическая составляющая была намеренно отвергнута как со­ блазн. Она сохранялась в течении обычной жизни, в семейных разговорах, она трепетала в глубине моей души. Но я отказы­ вался признавать, что она тоже принадлежит Истории, посколь­ ку в ней не было полноты. Моим же конечным стремлением было избавить Историю от человеческого содержания, свести ее к упражнению памяти, к наглядной схеме .

Тем не менее исключительный характер этого аскетизма и этого стремления к синтезу позволяет лучше разглядеть суть исторического опыта во всей его наготе .

Наносные слои политики и культуры скрывают его и дела­ ют неузнаваемым. Его лишают незаинтересованности и скло­ няют к политической или религиозной апологетике. Его обмир­ щают, чтобы превратить в объективную науку .

Но в тот день XX века, когда сгинули все частные истории и человек, без подготовки и без посредников, был грубо брошен в Историю, это детское ощущение прошлого возродилось как последний рубеж сопротивления Истории, как последняя пре­ града слепому и животному подчинению ей. Или мы считаем, что История — элементарное движение, неумолимое и недру­ жественное. Или же существует таинственное причащение человека к Истории: прикосновение к чему-то священному, по­ груженному во время; время, не уничтожаемое собственным ходом, где все эпохи объединены друг с другом. Я спрашиваю себя, не приходит ли современный историк — после того, как он преодолел все искушения иссушающей науки и мирских тре­ бований — к почти детскому видению Истории: чередование обремененных бытием веков представляется ему лишенным глубины и длительности, как нечто цельное, что можно охва­ тить одним взглядом. Только смотрит он уже не глазами ребен­ ка, поскольку дитя не может охватить все содержание челове­ ческого бытия. Его ощущение полноты ложно и абстрактно .

Тем не менее оно ценно как знак, как некая тенденция, позво­ ляющая предположить, что историческое творчество есть фе­ номен религиозного порядка. Рисуя себе собранные, объеди­ ненные времена, Ученый, отбросив объективность, испытыва­ ет святую радость: нечто не столь далекое от благодати .

Глава II

История марксистская и история консервативная

Н е существует прямого перехода от свежего, непосредственного опыта, опыта ребенка, к более упорядоченному сознанию взрослого. Нам всем приходится пройти через испытание про­ межуточным состоянием (которое для многих оказывается не промежутком, а остановкой) — через испытание отрочеством .

Это отнюдь не продолжение опыта детства: напротив, отроче­ ство кладет ему конец и, нередко, полностью разрушает. Пре­ одолевают отрочество лишь те, кому в зрелости удается вер­ нуться к прежним маршрутам, которые, будучи раз покинуты, все же сохранились в виде полустертых следов .

Моя первая встреча с Историей состоялась в замкнутом ми­ ре детства, где скудость одиночества существовала бок о бок с насыщенными семейными отношениями: потаенные размыш­ ления и влияние среды, стремление к исчерпывающим объяс­ нениям и ностальгия по старой Франции. Сегодня я вижу, как этот личный и потому аутентичный образ Истории постепен­ но деформировался при соприкосновениях с более жесткими, более объективированными представлениями, унаследованны­ ми не по месту рождения, а от абстрактной идеологии, для ко­ торой История была лишь орудием, которая превратила в ин­ струмент то, что было присутствием, причастием. Я покинул мир желаний и воспоминаний, чтобы вступить в мир весьма по­ пулярных между мировыми войнами сочинений: История ис­ пользовалась в них в философских и апологетических целях, в качестве основы гражданской философии, политики.

Этот фе­ номен заслуживает того, чтобы поговорить о нем подробней:

с одной стороны, интерпретация прошлого с позиций Бенвиля, с другой —с позиций марксизма .

Примем за точку отсчета наш личный опыт, то есть опыт правых убеждений: так мы сможем лучше понять противопо­ ложный путь .

На полках домашней библиотеке я нахожу потрепанные от долгого употребления тома Жака Бенвиля1. Я принялся за них, еще не расставшись с детским представлением об Истории .

Я читал «Историю двух народов» параллельно с (как мне каза­ лось, исчерпывающими) школьными учебниками и пытался до­ полнять их друг другом — перед тем как открыть Бенвиля, справлялся с данными, которые учебник и историко-биогра­ фический словарь сообщали о первых Гогенцоллернах, о бран­ денбургских курфюрстах и о Средних веках. Но мною уже дви­ гало и другое побуждение: не столько при помощи прошлого понять настоящее, сколько убедить противников — как моих вполне реальных товарищей, так и воображаемых собеседни­ ков —в истинности определенной политики. Отныне История представлялась мне арсеналом аргументов .

Я открываю «Историю Франции» издания 1924 г., настоль­ ную книгу моего раннего отрочества. Она испещрена пометами и подчеркиваниями, выделявшими, как мне казалось, важные места. Эти вырванные из контекста пассажи свидетельствуют о характерном настрое ума: «Это был человек, для которого уроки Истории не прошли бесследно, и он не желал брать на себя риск учреждения еще одного феодализма». Я подчеркнул эту сдержанную похвалу образцовому государственному мужу, опиравшемуся на всегда ценный опыт прошлого. Речь, однако, шла о Людовике Толстом. И он интересовал меня не как фео­ дальный властитель, но как отражение классического образа государя, как неизменная модель народного предводителя, вос­ произведенная в самом начале капетингской истории .

5 Жак Бенвиль был близок к Шарлю Моррасу и «Аксьон франсез». Ниже Арьес упоминает два его сочинения, «История двух наро­ дов: Франция и германская Империя» (1915) и «История Франции»

(1924) .

Несколькими страницами далее завоевание норманнами Англии сопровождено карандашной пометой: «Германия, Ан­ глия: между двумя этими силами нам приходится оборонять­ ся, искать собственную независимость и равновесие сил. Таков до сих пор закон нашего национального существования». Ме­ ня совершенно не волновало то, что Англия и Германия один­ надцатого века отличались от Англии и Германии двадцатого .

Более того, эта мысль казалась мне ересью. Я часто возражал своим оппонентам —поскольку мое чтение было пропитано по­ лемикой и мои размышления шли в режиме спора, — что ход времени меняет и числитель, и знаменатель, не влияя при этом на характер соотношения .

И что существует некое раз и навсегда установленное «зо­ лотое сечение», характеризующее хорошее правление, всегда потому узнаваемое. Столетняя война подтверждает эффектив­ ность европейского равновесия сил. Напротив, в Генеральных штатах четырнадцатого века1 я видел зарю вредоносного пар­ ламентаризма, который ставил на место королевских магистра­ тов безответственных политиков, а заботу об общем благе пре­ вращал в партийную борьбу. Вот еще одна подчеркнутая мной фраза: «Это была попытка создания парламентского правле­ ния, и вслед за ней сразу же возникла политика». Мне нрави­ лось это уподобление штатов современному парламентаризму .

Подчеркнуты и строки о механике революций. Они напи­ саны по поводу Коммуны Этьена Марселя: «Четыре столетия спустя эти революционные сцены поразительным образом по­ вторились». Я был заворожен идеей повторений и страстно искал внешнего сходства там, где сегодня вижу самые непрео­ долимые различия!

«История» Бенвиля позволяла мне изобличать не только пагубность парламентаризма, но и истоки вероломного либе­ 6 В 1302 г. французский король Филипп Красивый впервые созвал Генеральные штаты —собрание представителей всех трех сословий — для того, чтобы консолидировать свою позицию в противостоянии с папским престолом. На всем протяжении существования этого поли­ тического института созыв Генеральных штатов имел экстраординар­ ный характер и практиковался в исключительных случаях .

рализма в лице... Мишеля де л’Опиталя. Л’Опиталь был пред­ метом моей особой ненависти, прообразом барона Пие, леген­ дарного персонажа моей ранней юности, либерала, осмеянно­ го Морисом Пюжо. «Л’Опиталь, —подчеркнул я, —думал, что свобода все расставит по своим местам; он обезоружил прави­ тельство и вооружил партии» .

В книге Бенвиля я дотошно выискивал указания на истори­ ческую неизменность, на повторение одной и той же политиче­ ской казуальности. И находил их без труда: сегодня это для меня источник беспокойства, умаляющего мое прежнее восхищение .

Был ли я добросовестным читателем? Конечно, из этой книги можно было извлечь иные, мной незамеченные уроки. Я мог бы отыскать в ней следы другой, менее механистической преем­ ственности, в большей степени свойственной определенному ти­ пу общества: преемственности внутриправительственной. Так, Бенвиль считал Мопу предвестником Комитета общественного спасения и Наполеона I, этих великих централизаторов нового времени; а в падении Мопу видел неспособность Старого поряд­ ка наделить страну современными институтами. Это свойст­ венное описываемому периоду колебание между двумя типами институтов представало как одна из особенностей Истории. Про­ ницательный и, по сути, мало систематичный гений Бенвиля умножал (особенно по отношению к недавним временам) такие крепко закрепленные за конкретными явлениями наблюдения, имевшие разовую ценность. Но эти наблюдения, сегодня состав­ ляющие основной интерес при чтении Бенвиля, не имели за со­ бой общего замысла: чередование провалов и успехов позволяла эмпирической политике избежать опасных последствий, выте­ кавших из тех или иных причин, открывая в Истории аналогич­ ные циклы казуальности. История — память государственного мужа: и я не могу сказать, цитатна ли эта формулировка .

Именно поэтому моя систематическая, карикатурная под­ ростковая неуклюжесть не исказила самого главного. Я все пра­ вильно понял. Эти нюансы, которые добавляла более обшир­ ная культура автора и более гибкое изложение, по сути ничего не меняли .

На этой идее — эпохи различаются лишь внешне, люди не меняются, их поступки повторяются, и эти повторения позво­ ляют вывести политические законы — была основана целая историческая школа. Идея эта очень давняя и в высшей степе­ ни классическая: нет ничего нового под солнцем, одни и те же причины порождают одни и те же следствия; однако выражена она была уверенно, свежо, талантливо и в удачный момент .

Книги Бенвиля, в особенности «История Франции», имели большой издательский успех, сравнимый с популярными рома­ нами. Не думаю, что до появления «Людовика XIV» Луи Бер­ трана1 и трудов Бенвиля серьезные исторические работы когдалибо расходились с такой скоростью. К Истории обратилась новая публика, отличная от завзятых читателей воспоминаний или больших серийных изданий на манер Тьера или Сореля — либеральных, не университетских историков, поскольку Универ­ ситет долго сохранял свою особую эрудированную клиентуру .

Конечно, если приглядеться, то «История» Бенвиля отнюдь не явилась громом среди ясного неба, хотя так можно было по­ думать. Ее успех был подготовлен, в частности, трудами Ленотра, самые ранние из которых увидели свет еще в конце XIX ве­ ка1. Книги Ленотра маркируют первое настоящее расширение читательской аудитории исторических исследований. Однако их широкое распространение совпадает с появлением работ Бен­ виля. Этот суровый автор, отнюдь не обладавший легким и жи­ вописным стилем, стал предметом необычайного увлечения .

Благодаря ему начался подъем такого литературного жанра, как вульгаризация истории, достигший своей высшей точки в пе­ риод между мировыми войнами. Стремительное расширение аудитории от читателей истории до читателей романов способ­ ствовало сближению истории и романа в межеумочном жанре романизированной истории: всем памятна мода на коллекции романизированных биографий, любовных похождений и пр. Но это — внутренний предел жанра, свидетельствовавший о его привлекательности и заразительности. Типичная серия «солид­ 1 Эта книга Луи Бертрана вышла в свет в 1923 г .

1 Жорж Ленотр — псевдоним историка и писателя Теодора Госслена — был автором многочисленных книг о Революции, начиная с «Гильотины во времена Террора» (1893) и вплоть до посмертной «Жизни в Париже во время Революции» (1936) .

ной» вульгаризированной истории более или менее открывает­ ся «Историей Франции» Бенвиля и «Людовиком XIV» Луи Бертрана: это серия «Больших исторических исследований» из­ дательства «Файар». Я прежде всего имею в виду ту ее часть, ко­ торая была опубликована до 1939 года. Далее она пошла за пред­ почтениями читателей, чей вкус сделался более разборчивым за последний десяток лет. До войны это издательство ни за что не опубликовало бы «Галлию» Ф. Ло или «Китай» Р. Груссе1. 9 Внутреннюю целостность этой серии обеспечивают те же прин­ ципы, которые мы видим в исследованиях Бенвиля (и это не са­ мая сильная их сторона): закон исторических повторов; закон казуальности, которым управляются события. Еще один боль­ шой успех этой серии, «Революция» Гаксотта20, подтверждает интерес публики именно к такой концепции Истории. Перед на­ ми настоящая историческая школа. Ее не стоило игнорировать или высокомерно-педантически охаивать, как это делала тогда Сорбонна в «Ревю историк». Тем более что тяга к такого рода вульгаризированной истории была слишком сильной, чтобы ученые мужи могли устоять перед соблазном. Многие профес­ сора, ранее производившие лишь высокоэрудированные ис­ следования или многотомные учебники для нужд высшего образования, уступили потоку общественного мнения и смирен­ но выстроились за спинами Бенвиля и Гаксотта. С неловкостью неофитов они осваивали правила нового жанра. Характерный пример этих слишком старательных ученических попыток — «Карл V» Кальметта21, вышедший, естественно, в классической серии «Больших исторических исследований». Член Институ­ та Франции, пытающийся соперничать с Огюстом Байи, —кар­ тина, конечно, небанальная. Ради справедливости скажем, что он проиграл, но сам факт, что ученый-эрудит, проведший жизнь в особой средневековой атмосфере, намеренно допускает ана­ 1 «Галлия: этнические, социальные и политические основы фран­ цузской нации» Фердинанда Л о вышла в свет в 1947 г., а «История Китая» Рене Груссе — в 1942 г .

2 «Французская революция» Пьера Гаксотта была опубликована в 1928 г .

2 Вышла в 1945 г .

хронизм под видом риторической фигуры, пытается сплутовать с разницей времен, чтобы понравиться широкой публике, обыч­ ным читателям, — факт этот в высшей степени примечателен .

Стал бы Кальметт в университетском учебнике уподоблять политические намерения Этьена Марселя «не просто конститу­ ционному, но парламентскому [строю]... —безответственность короны, ответственность министров перед собранием, палата на­ родных представителей, собирающаяся на регулярные сессии» .

Можно подумать, что мы в эпохе г-на Гизо: именно это подска­ зывает нам анахроническая путаница .

Нельзя сбрасывать со счетов успех вульгаризации истории, вульгаризации направляемой и управляемой. Он свидетель­ ствует об определенном изменении вкусов внутри читающей публики, и эта тенденция является важным социологическим фактом. Чему соответствует возникновение нового жанра? По­ чему он появляется в период между двумя мировыми война­ ми? Его появление говорит о том, что ненаучная история пере­ стала быть уделом немногочисленных любителей: магистратов, отставных офицеров, собственников, располагавших досугом, — всех этих наследников просвещенной буржуазии XVIII столе­ тия, — чтобы достичь образованной публики в целом. Все те, у кого была малейшая привычка к чтению, из любопытства взя­ ли в руки хотя бы одну историческую книгу. Отнюдь не слу­ чайно, что это расширение аудитории происходит в XX веке .

Уже романтизм испытывал влечение к особо красочным пери­ одам прошлого: отсюда готический собор «Гения христиан­ ства». Но это в первую очередь было laudatio temporis acti22 .

Сегодня мы живо ощущаем нечто иное: общий интерес к истории на всем ее протяжении (а не только к некоторым яр­ ким эпохам) и, в особенности, стремление проникнуть в про­ шлое, даже рискуя его полностью демонтировать, наподобие механического устройства .

В этом увлечении исторической литературой проявляется отчетливая черта, в высшей степени свойственная XX веку: че­ ловек более не мыслит себя свободной, автономной личностью, 2 Восхваление былых времен {лат.) .

независимой от мира, на который он способен повлиять, но не полностью его детерминировать. Он сознает, что пребывает в Истории, ощущает себя впаянным в цепь времен и не может представить себя вне череды предшествующих эпох. История интересует его как часть самого себя, как продолжение соб­ ственного бытия. Он с большей или меньшей степенью опре­ деленности ощущает, что не может быть ей чужд. На протя­ жении своего существования человечество никогда не знало подобного чувства. Всякое поколение или несколько поколе­ ний стремилось изгладить из памяти черты предшествующих эпох. Сегодня же все наши размышления, все наши решения с разной мерой осознанности соотносятся с историей. Ничто в наших обычаях не указывает на это с такой предельной чет­ костью и простотой, как важнейший факт увлечения старинной мебелью, увлечение которое возникло одновременно с широ­ ким распространением вульгаризированной истории. В какую еще эпоху, помимо пестрого Рима времен императора Адриа­ на, так повсеместно коллекционировали древности, чтобы жить среди них со всей фамильярностью повседневного существо­ вания? И, несмотря на все усилия современных оформителей, новым веяниям никак не удается изгнать из домашнего интерь­ ера гостиные а-ля Людовик XV или столовые в стиле Директо­ рии. Это не преходящая мода, а глубинное изменение вкусов:

прошлое приближается к настоящему, находя продолжение в повседневной обстановке .

Это чувство осознания себя в Истории —в том виде, в каком мы угадываем его по спонтанным, ребяческим проявлениям, — в XX веке лишено целостности. Из него проистекает два идейных направления, которые, несмотря на фундаментальные различия, имеют между собой немало общего, хотя этот примечательный факт пока не слишком удостаивается внимания. С одной сторо­ ны, это историзм в духе Бенвиля, с другой —исторический мате­ риализм Маркса. Такое сопоставление может показаться дурным парадоксом. Тем не менее оба явления свидетельствуют об одно­ типном сознании Истории и в равной мере являются следстви­ ем одинаково механистического понимания Истории .

Над этим двойным феноменом я и предлагаю поразмыс­ лить. Мы уже объяснили, из чего возник бенвилевский исто­ ризм —это была попытка ухватить историческое измерение на­ шего мира после Первой мировой войны .

Но марксизм? Предложение рассматривать его как принадлежность XX века может сперва удивить. Маркс —до­ стояние XIX столетия. Без сомнения, но если Маркс принад­ лежит XIX веку, веку Прогресса, то марксизм в его современ­ ной интерпретации — явление нашего века, века Истории .

В 1880-е годы марксизм эволюционировал в сторону социалдемократии (наименование, которое возникло еще до него) .

Для его обновления — вернее, для повторного изобретения — понадобились новые элементы, вытолкнутые на поверхность первым общемировым конфликтом. Его новое рождение было обусловлено глубиной и охватом потрясений, которые постиг­ ли буржуазное общество, обнажив и оживив ранее робкое и смутное чувство солидарности с Историей, с последователь­ ностью времен и протяженностью пространств. Марксизм откликнулся на этот призыв, но необходимо понять, каково было это эхо .

Следует признать, что в истоке марксизма лежал совершен­ но аутентичный опыт.

Как все подлинные переживания, он был не всеобщим, но свойственным определенному обществу, опре­ деленной среде, я бы даже сказал, определенному рождению:

это было историческое сознание отдельных людей, более не хранившее частную историю живой общины —их собственной;

сознание тех, кто более не был частью исторической общности .

Слово «община» здесь следует понимать в узком смысле, как минимальное объединение, которое человек может непосред­ ственно представить и почувствовать, как первичную среду, на­ кладывающую отпечаток на все его поведение .

Никакой исторической общины. Отметим, что речь не идет об обездоленных, отверженных, о пролетариате или даже о де­ классированных элементах. Напротив, это часто представите­ ли высших слоев. Скажем проще: люди, оказавшиеся в непри­ вычной обстановке, без твердой почвы под ногами. Например, те, кто вырос не в самых благополучных семьях, или интеллек­ туально и нравственно восстал против окружающей среды, или же, в результате мобилизаций, войн, перемещений и социаль­ ного продвижения, оказался вне традиционного географи­ ческого контекста. Вне собственной локальной истории они почувствовали себя атомами, затерянными в массированном мире современной технократии, где каждый индивидуум сме­ шан со всем человечеством, населяющим нашу планету. Они действительно оказались лицом лицу с Историей во всей ее конкретике. Они ощутили таинственную, фундаментальную связь, которая соединяет ее существование со сменой поколе­ ний, происходящей во времени, и с тесным соседством людей, их братьев и недругов, имеющим место в пространстве. Совре­ менный человек начал подозревать, что по ту сторону вторич­ ных явлений XIX века —национализма, войн, технократий, — даже в самом средоточии насилия и раздоров можно вновь обрести, казалось бы, уже уничтоженные условия существова­ ния человека. Он догадался, что конфликты, ненависть и вой­ ны, возможно, не являются сутью Истории; что эти антаго­ низмы, если они существуют достаточное количество времени, становятся источником человеческого дружества. И это был великий и совершенно реальный опыт. Как мне кажется, его можно найти в произведениях Мальро и Кестлера. Это было истинное причащение к Истории .

Однако это глобальное сознание истории утратило свою чистоту, и именно тут к нему примешался марксизм, который не столько удовлетворил, сколько задушил возникшую было потребность .

Люди без собственной истории чувствовали необходимость преодолеть антагонизмы, столкновение которых определяло внешний событийный ряд классической Истории. Марксизм предложил им истолкование Истории, которое выходило за рамки такого рода конфликтов, видя в них диалектику разви­ тия социальных классов и технического прогресса .

Так, подвергшись влиянию этих идей, целые категории лю­ дей были отвращены от подлинного поиска разрешения собы­ тийных конфликтов —поиска, который, не устраняя конфлик­ тов, сделал бы их частью возникшего из вражды дружества, воз­ росшей из различий солидарности .

Помимо этой потребности к преодолению конфликтов бы­ ло еще два соблазна, которые подталкивали к марксизму лю­ дей, нагими брошенных в Историю: масса и фатализм .

Привычные способы исторических объяснений, ранее ка­ завшиеся достаточными, теперь устарели из-за размаха эконо­ мических и социальных процессов и лучшего их понимания (обусловленного большим к ним интересом). В былые време­ на никто не смотрел далее намерений государственных мужей, их честолюбивых устремлений и личной психологии. Неопре­ деленные категории классической морали легко переносились на национальные или социальные характеристики: честолюбие Наполеона I, эгоизм Англии, жадность Германии и т. д. Ими до­ вольствовались, поскольку, по сути, все это не играло особой роли: История оставалась роскошью, а не необходимостью быть включенным в мир, в котором живешь. Сегодня эти традици­ онные объяснения не соответствуют масштабу событий и, в осо­ бенности, тому, что нам известно об этих событиях .

Марксизм же представлял Историю не как противостояние отдельных личностей, но как движение огромных, плотных и могущественных масс, которые уничтожают друг друга сво­ им весом .

Он говорил на языке, более чем понятном для людей, ис­ пытавших это давление масс, частью которых они вольно или невольно являлись. Это грубое и одновременно эпическое обобщение не могло не соблазнять тех, кто не имел личного, конкретного опыта соприкосновения с разнообразием соци­ альных групп, с переплетением старых и новых сообществ и их взаимным развитием. Идея массы, класса производила впечат­ ление на тех, кто, к примеру, не был знаком с более частным по­ нятием среды .

Это незнание среды, единичных и разнообразных историй, естественно побуждало к принятию идеи детерминизма, не­ умолимого будущего, наступлению которого можно способ­ ствовать, но нельзя ни остановить, ни отклонить .

Гигантские сочленения современной Истории, где личные факторы и индивидуальная психология оказываются раздав­ лены феноменами общего порядка и нашим знанием о них, по­ буждают видеть мир как двигающийся в одном, строго опреде­ ленном направлении .

Вне защиты частных историй (тем, кто в них живут, хоро­ шо известны их сложность, сила инерции, верность старинным 3 Время истории и далеко не исчезнувшим обычаям, а также неизбежные при­ чуды) трудно понять, как, находясь лицом к лицу с гигантски­ ми монолитами современного мира, избежать преклонения пе­ ред Фатумом: необходимо подчиниться ходу Истории. Этот ход направляется диалектическим материализмом, подобно тому как направление вектора опрёделяется геометрией .

Желание выйти за пределы политических конфликтов, давление масс, ощущение целенаправленного движения Исто­ рии — таковы более или менее точки соприкосновения марк­ сизма с настоящим и конкретным сознанием тотального харак­ тера Истории .

Теперь нам важно увидеть, в какой момент марксизм пере­ стает сливаться с Историей, почему поворачивается к ней спи­ ной. Когда в точности он перестает быть сознанием Истории и превращается в ее физику?

Изучение прошлого побудило Маркса свести Историю к основным законам, которые были как бы ключами к ее меха­ низму, в точности повторяющему одни и те же действия на про­ тяжении всей своей работы. Согласно марксизму, класс угне­ таемых уничтожает класс угнетателей и лишает его власти .

И этот скачок вызван не стремлением к власти или нравствен­ ной зрелостью, но состоянием экономико-технического разви­ тия. Буржуазия вытеснила дворянство благодаря тому, что на смену домениальному укладу пришел торговый капитализм .

Пролетариат займет место буржуазии, когда индивидуальную собственность сменит общественная .

Таким образом, История сводится к взаимодействию двух факторов, одного постоянного, а другого — переменного. По­ стоянный фактор — механическая человеческая общность, всегда воспроизводящая одни и те же действия. Переменный — экономическое и техническое состояние мира. Однако и экономико-технические условия оперируют как научно ор­ ганизованные природные силы, отчасти напоминая постоянно меняющееся атмосферное давление. Переменный фактор ле­ жит вне человека .

Иными словами, марксизму удается изъять из Истории че­ ловеческие различия. Переменные факторы концентрируются вне человека. Стоит ли говорить, что это лишь перенос задачи, а не ее разрешение, и что невозможно объяснить экономико­ техническое развитие, не обращаясь к человеку, к его эволюции от homo faberjxo homo sapiens?2 Но в наши цели не входит опро­ вержение исторического материализма; мы лишь пытаемся опре­ делить его место на карте различных отношений к Истории .

С этой точки зрения надо признать, что марксизм, будучи производной от подлинного исторического сознания, обернул­ ся механистической физикой, весьма далекой от Истории: он разрушает инаковость Истории, ощущение различий —разли­ чий одновременно религиозных, технических, политических и экономических, которые существуют даже внутри человека как такового, —различий нравов .

Точно так же как мой брат не является мной, хотя мы с ним тесно связаны, так и прошлое, к которому я причастен, не рав­ но моему настоящему. Желая подчеркнуть историчность нашей эпохи, философы утверждают, что настоящее принадлежит про­ шлому и понимается как таковое. В этом утверждении содер­ жится доля правды, но оно разрушает общий опыт настоящего, необходимый для существования исторической любознатель­ ности, —а это вряд ли правильно. Мое прошлое представляет­ ся мне таковым только по отношению к моему настоящему .

В июле 1940 года у меня было четкое ощущение, что III Респу­ блика теперь принадлежит прошлому: выражаясь попросту, она «стала Историей». Истории свойственно быть одновременно другой и близкой, но всегда отличной от настоящего .

А с точки зрения марксистского историка прошлое воспро­ изводит настоящее, только в других экономических и техни­ ческих условиях. Он изучает Историю лишь для того, чтобы подчеркнуть ее повторы. Тут весьма показателен один из по­ следних опытов в этом жанре. Стремясь подогнать революцию 1792—1797 годов под классическую марксистскую схему, Да­ ниэль Герен посвятил этому два объемных тома «Классовой борьбы в Первой республике»24. По его мнению, все известные революции развиваются по одному сценарию. Власть захваты­ вает не пролетариат, но буржуазия, поскольку момент револю

<

2 То есть от «человека делающего» к «человеку разумному» (лат.) .

2 Вышла в 1946 г .

з* ции совпадает с необходимым этапом «объективного развития»

экономики. По ходу освободительного движения вокруг таких фигур, как Эбер и Шометт, намечается народный подъем, кото­ рый помогает развитому классу (буржуазии) избавиться от из­ жившего себя, но все еще цепляющегося за власть дворянства и, одновременно, намного превосходит этот развитый, хотя и непролетарский класс. Однако всякий раз это не удается осу­ ществить до конца, поскольку уровень технического развития не позволяет продвигаться вперед, и поэтому народные массы снова впадают в инертное, безразличное состояние. Так, народ­ ные чаяния не были реализованы ни во Флоренции во время восстания чомпи, ни в Париже во время Коммуны, поскольку они шли в обгон экономического развития2 А в 1917 году 5 .

в России они успешно воплотились в жизнь, возможно, благо­ даря соответствующему уровню технического развития .

Усилия марксистских историков сфокусированы на том, чтобы подчеркнуть неизменность классового сознания, всегда равного самому себе, и связать успех того или иного класса с «объективным развитием» экономики .

Подтверждать или опровергать эту схему бесполезно. По­ тратив большое количество сил и руководствуясь исключитель­ но добрыми намерениями, можно попытаться отделить истин­ ную ее часть от ошибочной. Но какова эта истина? и каковы ошибки? Тщетные усилия, поскольку нельзя судить о том, че­ го нет, опираясь на то, чье существование лишит Историю ее ценности, судить о законах, то есть об усредненных величинах .

Бог мой, конечно, есть уровень обобщения, на котором все про­ исходит именно так. Все зависит от того, на каком уровне мы останавливаемся, берем ли чуть выше или чуть ниже .

Обращаясь к усредненным величинам, мы выходим за пре­ делы конкретной человеческой жизни. Но, возможно, наш интел­ лектуальный инструментарий не позволяет нам постигать всю сложность необработанных феноменов? Не думаю: таким вели­ ким историкам, как Фюстель де Куланж и Марк Блок, это пре­ 25 Восстание чесальщиков шерсти (чомпи) произошло во Флорен­ ции в 1378 г. Что касается Парижской Коммуны, то речь, конечно, идет о событиях 1871 г .

красно удавалось. Без сомнения, наши способы изъяснения скло­ няют нас к использованию усредненных данных. Но использова­ ние этих конвенций допустимо лишь при условии, что за средне­ статистическими данными будет сохраняться живое своеобразие наблюдений. Марксистская концепция Истории основана на усредненных данных, без учета особенностей момента, если речь не идет об экономическом развитии. Это исключение важно, но не потому, что оно возвращает историческому человеку его уни­ кальность —на самом деле оно выводит переменные факторы за пределы человеческого мира, — а потому, что такое обращение к техническому, дегуманизированному принципу позволило марксизму механизировать Историю. Действительно, обсужде­ ние усредненных величин наиболее уместно применительно к ин­ дустриальным или экономическим технологиям. Так рассужда­ ют о товарах, выпускаемых серийным способом, которые легко сгруппировать, классифицировать и посчитать. Тонна стали к еще одной тонне стали .

Среднемесячное количество экспорти­ руемого зерна лишено какой-либо двусмысленности. Но от ста­ тистического учета вещей марксизм переходит к человеческим структурам, тогда как между продуктом и производителем, ра­ ботой и рабочим существует та же разница, что между необра­ ботанным материалом и жизнью. Напротив, работа в большей степени причастна к индивидуальности рабочего, чем сам он — к внеличностности технологии. Как многие ограниченные и не­ терпимые политэкономии, марксизм распространяет на людей экономические категории, тогда как История склонна распро­ странять на экономику бесконечное человеческое разнообразие .

Диалектический материализм — соблазн глобального созна­ ния Истории. Но у человека и Истории есть и другие точки соприкосновения, не столь грубые и непосредственные, когда люди не сталкиваются напрямую с напором масс или с мону­ ментальными событиями. До того как вступить в мощную, неумолимую и анонимную Историю, они обладают своим маленьким, особым, им принадлежащим местом. Частные исто­ рии служат им укрытием от Истории. Это семейные сообщества, закрытые и неприветливые к внешнему миру, герметичные груп­ пы, сосредоточенные на собственном прошлом, поскольку оно усиливает их своеобразие: иными словами, замкнутые кланы на­ шей буржуазии и крестьянства, тщательно культивирующие свои отличия, то есть традиции, воспоминания, легенды, кото­ рые принадлежат только им. Это не столько вопрос социально­ го положения, сколько устойчивости внутри него и памяти о сво­ ем особом прошлом. Здесь мы соприкасаемся с важнейшей для понимания нашей эпохи и ее мнений границей расслоения .

Благодаря кадровым школам и центрам для юношества вишистского правительства у меня была возможность проверить глубину воспоминаний, сохранявшихся в небольших родствен­ ных или региональных сообществах. Молодых людей подроб­ но опрашивали о том, что они знают о своих родителях и их предках. Одни, порой самого скромного происхождения, мог­ ли проследить свою генеалогию достаточно далеко. Они помнили места обитания родственников на протяжении мно­ гих поколений и анекдотические события из жизни их семей­ ной группы. Некоторые углублялись вплоть до XVIII века .

Многие начинали рассказ с 1830—1840-х годов. Сыновья зем­ ледельцев региона Сены-и-Уазы были прекрасно осведомле­ ны об истории своих семей, не покидавших родных деревень с XVII века, и могли назвать даты на надгробных плитах. Эта память о семейном прошлом в высшей степени развита в общи­ нах высокогорных долин Швейцарии и австрийского Тироля .

В семействе канцлера Дольфуса сохранились генеалогии, по­ зволяющие проследить его историю вплоть до XVI века: вот вам тирольское крестьянское семейство .

Другие молодые люди, напротив, не могли ответить на по­ добные вопросы, то ли действительно ничего не зная о своих ближайших родичах, то ли испытывая полное безразличие к этим воспоминаниям; они не могли понять смысла опроса, как будто он проводился на чужом для них языке .

Удивительно, с какой скоростью распадаются семейные воспоминания. Один принадлежащий к старому роду богатый и именитый житель Бордо однажды заметил у своего нотариуса документы о гражданском состоянии, выписанные на имя Л. Он удивился, поскольку это была фамилия его бабки. Нотариус отве­ тил, что, без сомнения, это должен быть ее однофамилец, посколь­ ку упомянутый Л. —бедный могильщик с городского кладбища .

Живо заинтересованный во всем, что касалось его семейства, по­ чтенный бордосец отправился на кладбище и под каким-то пред­ логом завел разговор с Л. Он выяснил, что Л. действительно яв­ лялся его внучатым племянником, и изыскания в гражданском архиве подтвердили их родственную связь. Однако беднягамогильщик не сохранил памяти о своем происхождении: за три поколения семейные воспоминания полностью испарились .

Это различие между теми, кто обладает прошлым, и теми, кто им не обладает, имеет существенный характер. Оно не обя­ зательно совпадает с социальными водоразделами: есть старые буржуазные семейства, живущие в благополучии и достатке, где разлад между родственниками, заботы светской жизни, ти­ рания комфорта сделали редкими обращения к семейной исто­ рии, притупили интерес к ней у детей, и в итоге она оказалась полностью забыта молодыми поколениями .

И это различие не ново. Оно существовало уже в XVI и в XVII веке, будучи тогда более резким, чем в конце XIX сто­ летия. Многодетные семейства Старого порядка экспорти­ ровали человеческий излишек, и вдали от родного очага их отпрыски чаще всего полностью утрачивали память о своем происхождении .

Однако сегодня характер этого феномена изменился, ибо при Старом порядке историческое сознание едва существова­ ло в зачатке, тогда как в нашу эпоху оно выступает в качестве общего знаменателя нашего мировосприятия. Два способа су­ ществования в Истории различаются, таким образом, по нали­ чию или отсутствию собственного прошлого .

На одних —марксистов, о которых шла речь, —напропалую наступают массивные и грозные века; другие, напротив, сопри­ касаются с Историей лишь через собственное прошлое, населен­ ное привычными фигурами и легендами, — прошлое, которое принадлежит только им и неизменно благожелательно .

Это сознание собственной истории — у тех, у кого оно со­ хранилось, — в наше время обострилось до предела, превра­ тившись в линию обороны против исполинской и анонимной Истории. Случается даже, что не имевшие его от рождения ис­ пытывают потребность обустроить для себя вымышленный приют, в котором они могли бы укрыться. Эта тенденция очень чувствуется в нынешнем культе предков, особенно если они приобретены на блошином рынке .

Тем не менее парадокс в том, что такая «малая история»

живых воспоминаний осталась в тени домашних бесед, устных традиций, и никто не пытался включить это особое, отличное для каждой родственной группы сознание в общую коллектив­ ную историю. От такого внимания к личному, семейному про­ шлому остался только вкус к минувшему как таковому, так и не претворившийся и не распространившийся в качестве конкрет­ ного, живого причастия к человеческому бытию .

Между непосредственным опытом собственного прошло­ го, которым обладает каждый, и сухим, абстрактным представ­ лением о мировой истории образовался разрыв. Ибо личной, по-настоящему близкой человеку истории уже недостаточно .

Этот разрыв идет в двух направлениях, в сторону регио­ нальной истории и в сторону того, что я обозначил выше как почтенную вульгаризацию, предназначенную для консерватив­ ной публики .

Переход к региональной истории вполне понятен: «край» — плотная и ограниченная географическая среда —служит естествен­ ным продолжением семейного сообщества и мало от него отлича­ ется. Переплетение детских воспоминаний, свойственных связей, генеалогий, семейных документов, устных традиций естественно распространяется от деревни к краю и охватывает всю провинцию .

Но пролистайте публикации региональных ученых обществ, и вас поразит сухость изложения, отсутствие понимания документов, порой представляющих немалый интерес, и способности к их ис­ толкованию. Этим провинциальным эрудитам удалось достичь не­ возможного: истощить самые богатые темы, иссушить самые увле­ кательные человеческие отношения —между человеком и землей, ремеслом, между людьми, — которые располагаются на нижней ступени Истории, то есть в том месте социальной конструкции, где они не подверглись процедуре усреднения и неизбежного обобще­ ния, характерного для общественного и политического сущест­ вования более высоких слоев2. В ленном владении, на ферме, в лав­ 26 Как говорит Люсьен Февр («Бои за Историю»), История, уви­ денная снизу, а не сверху (примеч. авт.) .

ке еще не существует различия между частной и публичной жиз­ нью, между положением человека и общественным институтом .

Часто провинциальные эрудиты оказывались глухи к это­ му зову жизни. Их исследования сводились либо к не слишком систематическим каталогам, любопытным только наперекор своим авторам, или к живописным описаниям праздников, или же к отрывкам из общей Истории (тем событиям большой Истории, которые имели место в данном регионе). Все это по­ теряно если не для специалиста, который может подобрать от­ дельные детали, то для современного человека, стремящегося культивировать собственное понимание Истории .

Члены исторических, археологических, литературных об­ ществ и провинциальных академий по большей части наби­ раются из рядов той самой традиционалистской буржуазии, которая тщательно хранит свою собственную историю, попол­ няет новыми данными генеалогии, прилежно записывает для наследников свои семейные воспоминания: заполненные акку­ ратным почерком тетрадки с размытыми от времени черными чернилами обнаруживаются в ящиках секретеров, трогатель­ ные в силу исходящего от них аромата личного прошлого, но при этом остающиеся подлинными документами Истории; воз­ можно, единственной Историей, достойной пробуждать и под­ питывать чувство профессионального призвания. И эти же живые мемуаристы оборачиваются неинтересными и ограни­ ченными эрудитами .

В больших городах, где стерты следы регионального про­ шлого и где события из сферы национальной или международ­ ной политики кажутся более близкими и значимыми, чувство Прошлого находит воплощение в политической, консерватив­ ной истории. Семьи с их особым прошлым, принадлежат они к роялистской или республиканской, авторитарной или либе­ ральной, католической или протестантской традиции, хранят историческое наследие — свою собственную неповторимую историю, —стремясь оградить ее от забвения и контаминации и передать молодому поколению. В условиях современной жиз­ ни (по крайней мере в том, что касается влияния больших городов, различных техник отчуждения и единообразия —стан­ дартного жилья, отдыха на море, уик энда) поддержание и пе­ редача этого наследия стали затруднены: появилось ощущение, что в нем больше нет смысла, пользы, ценности .

Нет смысла: семейные встречи сделались редки, дальние родственники превратились в незнакомцев. Нет пользы: на сме­ ну семейным связям, завязанным в прошлом, пришли новые деловые отношения. Тем не менее если новые поколения не знают подробностей (даже легендарных) собственного прошло­ го, они отнюдь не забывают о его существовании и стремятся сохранить свое социальное и политическое чувство.

Это стрем­ ление выражается не в возврате к традициям отдельных сооб­ ществ, но в традиционалистской политической теории, кото­ рая опирается на довольно отвлеченную концепцию Истории:

назовем ее консервативным историзмом. Именно такую фор­ му принимает современное сознание Истории в кругах город­ ской буржуазии: это своеобразный компромисс .

Ощущение угрозы, нависшей над историческим наследием (неважно, роялистским или якобинским), вызвало охранитель­ ную реакцию у тех, кто его испытывает, — реакцию, которую в наше время можно наблюдать и у сторонников левых партий, за исключением марксистов. Она естественно принимает форму ностальгии по старой доброй Франции: мы, правые, в ней откры­ то признаемся, они же допускают лишь с некоторой неловко­ стью. Реабилитация роялистского прошлого началась с группы историков, окрещенной Рене Груссе «капетингской школой XX века», вдохновителем которой выступил Бенвиль (более вдохновителем, нежели наставником, поскольку характер его таланта не подразумевал учеников и породил только подража­ телей, быстро отказавшихся от его сухой и резкой манеры ради более живописного и фальшивого стиля). Но огромный успех такой серии, как «Большие исторические исследования» изда­ тельства «Файар», быстро вышел за пределы роялистской ауди­ тории и затронул более широкие слои, тем не менее оставаясь принадлежностью этой публики, сохраняющей свое оказавшее­ ся под угрозой наследие. Мало-помалу неприязненное отно­ шение к дореволюционной Франции сменилось симпатией, которая со временем распространилась даже на последователей левых. В 1946 г. я слышал выступление одного университетско­ го историка, ученика Матьеза и сторонника Жореса, который в целом не пытался скрыть свои более чем демократические убеждения27. Даже широкополая шляпа у него на голове служи­ ла дополнительным штрихом к портрету левака. Выступление проходило в зале старинного особняка. Один из лучших специ­ алистов по Французской революции, он коротко обрисовал ее начало. Поскольку аудитория состояла из непосвященных, он позволил себе импровизировать, настаивая на аристократиче­ ском, в духе Вашингтона, характере первой Революции, которую Матьез называл «дворянской революцией». И всячески подчер­ кивал ее провал: покамест ничего нового. Перемена тона про­ изошла тогда, когда докладчик позволил себе выразить сожа­ ление по поводу этого провала. «В свете той мрачной истории, которую мы только что пережили, —цитирую почти дословно, — трудно не сожалеть о жестоком и кровавом разрыве, прервавшем эволюционное развитие, которое в случае его продолжения при­ вело бы нас приблизительно к тому, к чему пришли Соединен­ ные Штаты». Этот старый якобинец в широкополой шляпе на развалинах Запада вновь обрел ощущение наследия, того пере­ даваемого капитала, который не исчезает без регрессии челове­ чества. Университетский историк безотчетно подпал под влия­ ние ностальгии по прошлому — той самой, которая пребывает у роялистских истоков презираемого им исторического жанра .

Я привожу этот анекдот для того, чтобы еще раз подчер­ кнуть важность апологетического направления, подталкиваю­ щего к реабилитации старой доброй Франции и ностальгии по ней тех, кто стремится сохранить свою особую историю .

Теперь посмотрим (как только что постарались сделать по поводу революционного марксизма), к какому отношению к Истории приводит консервативное направление .

Как и марксизм, оно начинает с конкретного, жизненного опыта, но не перестает от него удаляться: точнее сказать, резко отходит от него, миновав промежуточные фазы. Переход от частной к общей истории отсутствует: его роль могла бы сы­ грать региональная история, как это произошло в Англии, где видное место занимают региональные биографии и моно­ графии. Мы знаем, как обстояло дело во Франции. Консерва­ 2 Речь идет о Жорже Лефевре .

тивная публика больших городов не любит ни региональной истории, ни монографий, и знающие ее вкус издатели остере­ гаются этого жанра. Буржуа предпочитает событийную по­ литическую историю и, если отвлечься от романтического и живописного аспекта, ищет в ней истолкование механики произошедшего, которая обретается им в «Истории Франции», «Истории двух народов» и «Наполеоне» Бенвиля .

Прежде всего это история политическая. Но могла бы быть экономической и остаться такой же. Составляющие ее дан­ ные —уже не единичные, конкретные факты, в них всегда при­ сутствует значительная доля обобщения .

Возьмем один пример. У вас есть два способа исследовать историческое движение: скажем, коммунистическую партию .

Можно было бы на основании ее архивов «составить историю»

партии, описав сперва объединяющие ее принципы организа­ ции, которые обеспечивают ей политическое существование (т. е. институции), и решения, принимаемые этими институци­ ями (т. е. политику). Так пишется институциональная и поли­ тическая история. Но можно с помощью свидетельств, которые намного трудней собрать и интерпретировать, попытаться опре­ делить, чем коммунист отличается от других активистов в пла­ не восприимчивости, частного и общественного поведения. Так пишется история нравов .

В первом случае предметом Истории является некая архи­ тектура, человеческие элементы, которые утратили свою инди­ видуальность. Во втором случае историка захватывают имен­ но человеческие особенности. Стоит признать, что найти такую особость нелегко, она быстро утрачивает первоначальную све­ жесть. То, что в истоке уникально, не удерживается, и сохраня­ ющиеся феномены укореняются в памяти и сознании людей, лишь утрачивая часть первоначальной оригинальности .

Консервативный историзм с полным безразличием отвер­ гает уникальный характер нравов, чтобы заняться общим ха­ рактером институтов и политики. Индивидуум сохраняется только в качестве образца, великого человека: Александр, Лю­ довик XIV или Наполеон .

Это ограничение в выборе предмета —одно из первых усло­ вий жанра, воспринятых такими серьезными историками, как Бенвиль, или такими посредственными вульгаризаторами, как Огюст Байи. И те и другие привносят в свои труды элемент живописности, анахронически отсылая к современному харак­ теру описываемой эпохи; тем самым реализуется второе усло­ вие жанра: между временами нет никакой разницы .

Да и как можно было бы ее сохранить, учитывая уровень обобщения, на котором предпочитают находиться эти истори­ ки? Именно тут кроется причина их более или менее сознатель­ ного избавления от сюжетов, которые слишком ярко представ­ ляют человека определенной эпохи, не сводимый к «человеку вообще» .

«Принято смеяться, —рассуждают они, — над классиками Великого века, которые облачали Хлодвига в парик Людовика XIV. Однако столь ли уж они были неправы? Непривычные ко­ стюмы, моды, нравы — не более чем внешние различия. Оста­ навливаться на них несолидно, пустая потеря времени. Миссия историка состоит как раз в том, чтобы за этим поверхностным разнообразием увидеть человека как такового, всегда равного самого себе. Именно поэтому у Вольтера китайские мандари­ ны рассуждают как философы. Основные человеческие чувства остаются неизменными: любовь, ненависть, честолюбие... Су­ ществование различных сообществ всегда демонстрирует одни и те же закономерности: монархия, тирания, аристократия, де­ мократия, демагогия характеризуют политические режимы от Платона и Аристотеля до Гитлера и Сталина» .

Чрезвычайно любопытно, что в наше время предпосылками историописания становятся взгляды, когда-то отвращавшие от Истории малочувствительных к разнице времен авторов. Так бы­ ло в Средние века, когда эпохи наплывали одна на другую, когда Константин и Карл Великий, Вергилий и Данте казались совре­ менниками. И во времена Ренессанса, когда ход веков был нару­ шен стремлением сравниться с древними и все усилия были направлены на идентификацию современности с Античностью .

Достаточно вспомнить причудливую историю галеры, археоло­ гическую реконструкцию которой гуманисты пытались осуще­ ствить на основе греческих и латинских текстов, проигнорировав технические достижения в сфере мореходства, осуществленные в эпоху Великих географических открытий.

Славнейшие полко­ водцы вели тогда осады городов, сверяясь с древними авторами:

так, сицилийский король Фердинанд захватил Неаполь, вос­ пользовавшись военной хитростью византийского стратега Велизария. Сосредоточенность на сходстве собственной эпохи с Античностью притупила у деятелей Ренессанса историческое ощущение разности времен и людей, которое существовало уже в конце средневековья, во времена флорентийских хронистов и Коммина2. Диверсификация закончилась с триумфом класси­ цистического представления о человеке, которое будет главен­ ствовать вплоть до XVIII в. Попечение об Истории —пускай все еще с сильной примесью классического гуманизма —вновь по­ является тогда, когда, благодаря путешественникам и исследова­ телям далеких стран, равно как Монтескье и Вико, получает рас­ пространение идея человеческого разнообразия. Но пока это —не более чем тенденция, получившая настоящее развитие лишь позд­ нее, в эпоху романтизма. Благородный дикарь и мудрый китай­ ский мандарин —все еще люди на все времена и климаты .

Историки из рядов консервативной буржуазии выдвигали эту классицистическую идею человека в противовес идее про­ гресса, развития, которая уже тогда считалась левой. Точно так же как у Мишле движение народных масс противополагалось роли великих личностей, которую воспевал, скажем, Карлейль, а идея интеллектуального развития противопоставлялась идее идентичности или, порой, циклических повторов .

В основу исторического истолкования мира теперь легла классицистическая идея человека как такового, на несколько веков приостановив развитие исторического сознания. Сейчас как раз тот момент, когда на поприще Истории волей-неволей вступают наследники классических вкусов, питомцы иезуитов и гуманистов. Тяга к прошлому, испытываемая людьми XX ве­ ка, оказалась столь сильна, что нельзя было не историзировать эту, по сути, глубоко антиисторическую концепцию. Такая историческая перепаковка классического гуманизма ни к чему 28 Судя по этим указаниям, «конец средневековья» представляет для Арьеса период приблизительно с конца XII (время написания пер­ вых флорентийских хроник) до начала XVI вв., когда были созданы «Мемуары» Филиппа де Коммина .

не привела, помимо механизации таинственного и разнообраз­ ного существования человека .

Тогда История стала набором повторов, обретших статус законов .

Уровень обобщения консервативного историцизма заставля­ ет его, как и марксизм, отталкиваться от среднестатистических данных, идет ли речь о коллективе или о психологии. Любовь и честолюбие, как их описывали моралисты древности от Плу­ тарха или Тита Ливия, с точки зрения истории — не более чем усредненные величины, недостаточные для характеристики вот этой любви или именно такого честолюбия, которые в конкрет­ ный отрезок времени проявляются у конкретного персонажа .

Точно так же институт и его деятельность, которую мы именуем политикой, — не более чем усреднение тех индивидуальных и коллективных элементов, из которых состоит его инфраструк­ тура. Институт —это орган, позволяющий народу или группе за­ крепить свое единство и вести продуктивное существование. Од­ нако напрямую он не характеризует ни образ, ни способ бытия .

Напротив, это экран, необходимый для ведения дел, но отгора­ живающий историка от сложности реального существования .

В процессе формирования институт неизбежно утрачивает связь с тем состоянием нравов, которое дало толчок к его рождению и позволило ему укрепиться (отсюда разрыв между ними, по­ скольку чаще всего институт существует дольше, чем нравы) .

По мере удаления от конкретного и личного истока институт при­ обретает ту степень отвлеченности, которая сближает его с дру­ гими, предшествующими или последующими, институтами .

И именно эта отвлеченность питает консервативный историцизм .

В этом среднестатистическом плане главные действующие лица выступают уже не как непохожие друг на друга люди, а как государственные, партийные, революционные функционеры, как служащие того или иного института. Невольно задаешься вопро­ сом, почему эти историки упорно продолжают следовать старой моралистической традиции и к персонажам, определяемым логикой института, применяют психологические категории, предполагавшиеся для частного человека: любовь, ненависть, че­ столюбие и т. д. Впрочем, из соображений методологической строгости Жак Бенвиль отказался от подобных обращений к индивидуалыюй психологии и ограничивался теми мотивами, ко­ торые актуальны для усредненного институционального мира .

Эти мотивы более не определяются спецификой конкретно­ го времени и места, которые нельзя заменить никакими другими;

феномены теперь подчинены законам, которые обусловлены принципом исторической повторяемости. Таким образом, Исто­ рия позволяет вычленить из себя некие законы, что является не­ обходимой предпосылкой к возникновению общественной фи­ лософии и экспериментальной политики. Она превращается в физику, пускай основанную на иных постулатах, нежели исто­ рический материализм, но не менее механистичную. Если одна стремится к революционному катаклизму, достигаемому путем экономико-технического развития, то другая тяготеет к консер­ вации, сводя все факторы различия к усредненному и посто­ янному прототипу. Однако обеим равно неведомо настоящее попечение об истории, которое присутствовало у их истоков — соответственно, в глобальном/частном сознании прошлого .

Возникает вопрос: как те, у кого был конкретный, личный опыт собственной истории, могли придерживаться столь ис­ каженного и абстрактного представления об Истории с боль­ шой буквы?

Без сомнения, у этого перехода от конкретного к общему есть несколько причин .

Прежде всего, внутри такого рода исторических писаний продолжает существовать живой, обиходный элемент, привно­ симый читателем: ностальгия по минувшему, потребность в об­ щем национальном и политическом прошлом найти оправда­ ние личному, особому прошлому каждой семьи. Тектонический сдвиг революции 1789 г. затруднил переход от частной к общей истории. По сути, в основе консервативного историцизма ле­ жат два независимых друг от друга фактора: идущая от семей­ ных преданий ностальгия и модный, стремящийся к выявле­ нию закономерностей научный позитивизм. Ностальгия позво­ ляет усваивать позитивизм .

Но есть и другая причина, связанная со структурой этих консервативных сообществ, их закрытостью перед лицом ми­ ра, который считается враждебным и часто таковым бывает .

Сознание историчности своего существования —ранее ими непосредственно проживаемого — пришло к ним под воздей­ ствием современных сил, грозящих уничтожить их своеобра­ зие. Тогда своеобразие перестало быть поводом к открытости и превратилось в повод для сопротивления. Замкнувшись, как в крепости, внутри собственной истории, консервативные со­ общества отреклись от дружества с Историей. Им не удалось понять, что их уникальные традиции не будут иметь ценности, если их не включить в общую коллективную историю и если их своеобразие не присоединится, в неискаженном виде, к дру­ гим почтенным или недавно рожденным традициям и ко всем видам отсутствия традиций, будь то авантюризм или различ­ ное историческое изгнанничество. Они отказались встретить­ ся лицом лицу с тем, что для них чуждо, и принять его .

Эта изоляция под покровом семейных воспоминаний и при­ вычек представляет собой феномен викторианской эпохи, ко­ торый следует сопоставить с делением различных социальных структур на все более непроницаемые и чуждые друг другу отсе­ ки. Никогда на Западе различные классы не знали так мало друг о друге, как во второй половине XIX века, стремясь замкнуться в мирке собственного квартала, своих родственных связей, не вступая в соприкосновение с соседними мирками. Когда вселен­ ское движение повлекло людей, вне зависимости от их положе­ ния в обществе, в адский водоворот войны и революции, эти кон­ сервативные сообщества были вынуждены устремить взгляд за собственные пределы, начать интересоваться жизнью народов и государств. Но они изъяли из Истории все новые элементы, чуждые их застывшему уровню представлений о прошлом .

Мировое движение образуется из конфликтов отдельных традиций, одни из которых умирают, другие продолжают су­ ществовать, третьи зарождаются. Все они в равной степени при­ влекательны, поскольку представляют собой поведение людей перед лицом собственной судьбы, в конкретных обстоятель­ ствах и в конкретный момент времени. Равно привлекательны и, в силу тех же причин, сущностно различны, не сводимы к среднестатистическому результату. Консервативные сообще­ ства, хранящие свои традиции и считающие их единственно Ценными и даже единственно реальными, отказываются встреВремя истории чаться лицом к лицу с чужими традициями. Историцизм поз­ воляет им путешествовать по прошлому, обращая глухое ухо к зову разнообразия традиций, тревожному призыву к способ­ ной сохранять различия солидарности. При обесцвечивании Истории притупляется ее чувствительность. На смену тради­ ции нравов, которую невозможно обобщить, приходит меха­ ника объективных сил, управляемых законами. Тогда можно объяснять мир, не выходя за пределы своего мирка. Это удоб­ но и полезно, как рассказы о приключениях, которые читаешь, сидя в домашних тапочках у камелька .

Приходится констатировать, что зов Истории никогда ранее (в силу перечисленных или иных причин) не воспринимался так непосредственно и наивно. В XX веке шум публичных собы­ тий — войны, кризиса, революции — ворвался в жизнь обосо­ бленных групп. Этот шок не обязательно разрушил их привя­ занность к собственным традициям. Но пробудившийся было интерес к большим коллективным движениям не был основан на конкретном опыте общественной жизни, которым обладал каждый внутри своего мирка. Столкнувшись лицом к лицу с Историей, левые, как и правые, быстро сконструировали некий абстрактный механизм, чьи законы действия они якобы знали .

Между двумя живыми чувствами — ностальгией по про­ шлому и пассивным подчинением силам будущего —нет ника­ кой непосредственной связи. Именно поэтому историописание остается либо поверхностным жанром, либо монополией спе­ циалистов, в любом случае маргинальным по отношению к со­ временной жизни идей .

Именно поэтому исторические труды до сих пор считают­ ся либо слишком поверхностными, либо чересчур специальны­ ми. Они не вызывают яростных столкновений мнений, к ним равнодушны интеллектуальные дебаты, хотя в них обсуждают­ ся те же проблемы, которые обусловлены нашим нынешним положением во времени. Но историки не знают, как реагиро­ вать на эту тревогу, которая апеллирует скорее к философам, политикам и социологам .

Глава III

Современный человек вступает в историю

В нынешнее время можно утверждать, что не существует частной жизни, которая отделена от жизни общественной; частной морали, которая безразлична к вопросам совести, поднимаемым политической моралью. По всей Европе, включая Советский Союз, насчитываются десятки миллионов «перемещенных лиц», вырванных из привычных мест обитания и депортиро­ ванных в трудовые, концентрационные лагеря, в лагеря смер­ ти. «Перемещенные лица» —новое выражение нашего между­ народного воляпюка, «пэ-эл», как говорят англосаксы; десятки миллионов —число, сравнимое с населением Франции. Пред­ ставьте, какие последствия имело такое переселение десят­ ков тысяч людей: для тех, кто остался на месте, для тех, рядом с кем они были размещены. 1940 год закрыл триумфальную эру, начавшуюся приблизительно в 1850-е годы с распространением железных дорог; это была уникальная для Истории эпоха, ког­ да люди забыли страх голода. Теперь голод вернулся, в других формах, нежели во времена хлебных бунтов, и тем более остро и мучительно, поскольку его сопровождают технический про­ гресс и ностальгия .

Но самое главное, окончательно завершилась политизация частной жизни, и это факт первостепенной важности .

На протяжении долгого времени частная жизнь существо­ вала вне давления коллектива. Отнюдь не на протяжении всей Древности: и в ранние исторические эпохи историки обнаружи­ вают возрастные и половые структуры, которые отодвигают се­ мью на второй план. Но с того момента, когда семья стала про­ стейшей и важнейшей ячейкой общества, частная жизнь про­ ходит на обочине Истории. Отныне большинство сделалось чуждым коллективным мифам: значительная часть масс —в си­ лу неграмотности и отсутствия политической зрелости, как это было практически со всеми рабочими до формирования в кон­ це XIX века профсоюзного движения; прочие —в силу облада­ ния своей особой, защищавшей их историей: историей семьи, родственной группы, социального класса. Какой-нибудь слу­ жащий банка мог жить без определенных политических взгля­ дов, не участвуя в общественной жизни, если только угроза войны не приводила к вспышке патриотизма, или же жертв тре­ бовала сама война. Но каждый теперь по опыту знает, что ни подчинение самой суровой военной дисциплине, ни даже са­ мые героические боевые подвиги не означают автоматической и полной вовлеченности убеждений и чувств: солдат куда ме­ нее пламенен, нежели активист!

Конечно, на протяжении XIX столетия были события — провозвестники такого положения вещей: скажем, дело Дрей­ фуса, когда политические предпочтения проникли внутрь семейного круга. Я хочу сказать, что там, где в качестве пара­ метров самоопределения выступали темперамент, привязанно­ сти, нравственные привычки, теперь возникла принадлежность к тому или иному политическому направлению. Дрейфусары и антидрейфусары. В более близкие времена, в таких семьях, как моя, — «Аксьон франсез» и «Сийон»29. Но эта политизация частной нравственности пока оставалась поверхностной и огра­ ниченной, не выходя за пределы достаточно узких кругов .

После 1940 года выбор встал перед всеми без исключения;

надо было выбирать или делать вид, что выбираешь, а с точки зрения нравоописания это одно и то же. Надо было быть за Маршала или за де Голля, за или против коллаборационизма, за партизанское подполье или за Жиро, за Лондон, или за Ви­ 29 Об «Аксьон франсез» см. сноску 1 к главе 1. «Сийон» (Le Sil­ lon) —политическое движение, основанное Марком Саннье во второй половине 1890-х гг., целью которого было примирение католических и республиканских идей .

ши, или Алжир30. Потом наступил момент, когда политический выбор заставляло сделать физическое принуждение, куда бо­ лее мощное, нежели давление общественного мнения. Перед лицом трудовой повинности надо было либо отправляться ра­ ботать в Германию, либо уходить в подполье, либо прятаться на какой-то привилегированной должности: каждый образ дей­ ствий более или менее соответствовал трем политическим на­ правлениям .

После Освобождения обвинения, разоблачения и расправы насчитывались сотнями тысяч. Эти цифры говорят о неведомом ранее Истории количестве политических страстей: наша вели­ кая Революция кажется карликовой по сравнению этим мощ­ ным движением страстей и интересов. Никто не остался безу­ частным, доходя вплоть до тюремного заключения и казни .

Теперь отношения внутри каждой семьи стали не только частными: в них вторглась политика со своими конфликтами .

Конечно, конфликты можно успешно преодолевать, но это тре­ бует усилий; перед нами уже не прежний, достаточно отвлечен­ ный либерализм, для которого политика, по сути, не играла осо­ бенной роли, поскольку ни к чему не обязывала3 Теперь речь 1 .

не о политике в классическом смысле слова, а о чудовищном вторжении Истории в человека .

В последние годы мы стали свидетелями развития этого фе­ номена во Франции. Но есть страны, где политизация нравов достигла большего размаха и интенсивности .

В недавно вышедшей в Соединенных Штатах небольшой книге автор — Перл Бак —дает слово обосновавшейся в НьюЙорке немецкой беженке, интервью которой легли в основу 3 После капитуляции Франции в 1940 г. маршал Петен был избран главой нового правительства, чьей резиденцией стал город Виши. В то время как генерал де Голль бежал из оккупированной Франции в Англию, где возглавил силы Сопротивления. Что касается генерала Жиро, то в 1940 г. он был захвачен в плен немецкими войсками, но в 1942 г. ему удалось бежать сперва в Виши, затем в Лондон .

3 Во многих семьях XIX в. мужчины были антиклерикалистами, республиканцами, даже социалистами, а женщины оставались прак­ тикующими католичками и роялистками (примеч. авт.) .

текста32. До 1914 года семейство фон Пуштау жило в обстанов­ ке семейных раздоров и морального единства: я хочу сказать, что столкновение характеров и темпераментов происходило вне политических традиций .

Отцовский либерализм образца 1848 года худо-бедно сосуществовал с «викторианским» кон­ серватизмом матери. Но после поражения и начала инфляции семья раскалывается, и этот раскол соответствует новой рас­ становке политических сил. Несмотря на прежние расхож­ дения, родители примыкают к нацистам. Одна дочь — наша повествовательница — выходит замуж за теоретика социали­ стического движения. Другая симпатизирует феодальному консерватизму юнкеров. Среди хлопот повседневной жизни на первое место выходит политическая ангажированность. Изза нее становится невозможным совместное существование, усиливается враждебность, тогда как прежде семейное един­ ство все-таки сохранялось несмотря на несовместимость тем­ пераментов .

Сегодня есть фашисты и социалисты или социал-демо­ краты, точно так же как есть блондины и брюнеты, толстые и тонкие, тихони и забияки, весельчаки и ипохондрики. Поли­ тический характер стал частью нашей конституции .

Как уже было сказано в предшествующей главе, в эпоху 1914 года и в период между войнами, когда впервые стал яв­ ственен зов Истории, во Франции на свет появился особый ли­ тературный жанр — консервативный историцизм. Теперь же, когда История окончательно вошла в нашу жизнь, это вторже­ ние породило новый жанр —свидетельство. Ненадолго остано­ вимся на нем, поскольку появление свидетельства указывает на нашу вовлеченность в Историю .

Что в точности мы называем «свидетельством»? Пойдем методом исключения .

Свидетельство не является воспоминанием. Можно сказать, что воспоминания —свидетельства своего времени, которые не устанавливают прямых и насущных связей между частной лич­ ностью и Историей .

32 «Как это происходит: беседа о немецком народе 1914—1933 с Эрной фон Пуштау» (1947) .

Воспоминания — жанр, который воспринимается как ста­ ромодный и переживший себя. Один молодой писатель, про­ читав своему почтенному и известному собрату несколько страниц, в которых звучали автобиографические нотки, услы­ шал: «Вы слишком молоды, чтобы писать воспоминания» .

Сегодня мемуары пишут только государственные мужи и по­ старевшие актеры. Кайо, Пуанкаре, Палеолог — люди другой эпохи. Напротив, Поль Рейно не решается назвать «Воспоми­ наниями» труд, уже получивший это наименование двадцать лет тому назад .

Мемуары государственных мужей, конечно, существовали и раньше: это речи в свою защиту перед «судилищем Истории», как тогда было принято выражаться. Но как много людей, хо­ тя бы слегка привычных к перу, в старости принималось за вос­ поминания, мемуары, будь то для потомства или для публики .

Даже сейчас к специализирующимся на этом жанре изда­ телям приходят рукописи, тщательно каллиграфированные по старинной моде: воспоминания, передаваемые из поколения в поколение на протяжении полутора веков, которые наслед­ ники вдруг решили попытаться опубликовать .

Порой эти мемуары касаются истории отдельной семьи: они писались в качестве наставления молодому поколению .

Но чаще такого рода тексты рассказывают о разных аспек­ тах политической жизни, увиденных глазами мемуариста, к ко­ торым он был причастен как свидетель или как действующее лицо: войнах, революциях, жизни вельмож, двора и т. д. В дей­ ствительности это записки о путешествии в страну властите­ лей, государственных мужей, в зоны общественной жизни .

Таким образом, мемуары —непосредственные наблюдения за частной или общественной жизнью, но отнюдь не за их вза­ имными отношениями. Человек былых времен (для уточнения скажем: человек эпохи Старого порядка или XIX столетия) об­ ладал независимыми друг от друга частным и общественным существованиями. Сегодняшний человек — нет .

Свидетельство — это отнюдь не рассказ очевидца или участника, рассказ, который претендует на точность, полноту и объективность. Не всякая документальная фиксация, совре­ менная событию, есть свидетельство .

Изложение может быть четким, ясным и даже красочным;

оно не содержит свидетельства, если не позиционирует себя как показательный, особый случай человеческого существо­ вания в определенный момент Истории, и только в этот мо­ мент .

Точно так же не содержат в себе свидетельства классиче­ ский репортаж или традиционный рассказ о путешествиях .

Его нельзя отнести к красочным описаниям, призванным доставить удовольствие, как это свойственно удачным репор­ тажам. А традиционная формула литературы о путешествиях предполагает прогулку автора среди непривычных обычаев и экзотических пейзажей. Писатель стремится перенести чи­ тателя в чужую страну и одновременно способствовать его просвещению. В этом было нечто и от поэзии, и от этнологии .

Но модель «путешествия» оставляла в стороне все то, что мы считаем самым важным: включение в большую Историю — в нашу Историю — не экзотических сообществ, а нашего существования во всем его своеобразии, которое следует на­ именовать и разворачивать на манер романа. «Путешествие» — хладнокровное перечисление конкретных наблюдений. Сви­ детельство же представляет особенности только одной жизни, не столько наблюдаемые извне, сколько совместно пережива­ емые в силу симпатии .

Надеюсь, что этот негативный комментарий позволяет по­ чувствовать, что именно мы подразумеваем под «свидетель­ ством». Теперь приведем несколько примеров .

Во франкоязычной литературе мы ими небогаты. Возмож­ но, к родоначальникам жанра стоит причислить «Беспочвенников» Барреса?3 Нашему гению созвучна традиция класси­ цистического универсализма и литературной прециозности (то есть салонной литературы, предназначенной для светских или досужих людей, находящихся вне тяжелых боев Истории), которая обращена к внутреннему миру и от сложного универ­ сума человеческих отношений уводит к внутренним пережива­ ниям, будь то «Принцесса Клевская» или «Большой Мольн» .

Буржуазный городской читатель уже давно и упорно требует 3 Книга вышла в 1897 г .

от литературы не только осознания человеческого положения в Истории34 .

Среди продукции, которая сопровождала наши кризисы и войны вплоть до 1939 года, я не вижу ничего сопоставимого с «Вне закона» Эрнста фон Саломона35. Это мастерское произ­ ведение, оказавшее большое влияние на поколение, которому в 1940 году было от двадцать пяти до тридцати пяти лет, ка­ жется мне ранним прототипом свидетельства, поскольку оно связано с приходом нацистов к власти, а нацизм вместе с ком­ мунизмом стали первыми яркими проявлениями той полити­ зации человека, которой характеризуется наше время. Все помнят сюжет «Вне закона»: это история молодых немцев, от­ правившихся воевать, но слишком быстро разоруженных по­ ражением 1918 года; ностальгия и отчаяние приводят их в до­ бровольческие отряды, за пределами страны сражающиеся с Советами, а внутри — с коммунистами, и, наконец, к бунту, жестокости и убийству Ратенау. Это трагическое свидетельство предвестника фашизма: в нем нет ни изложения мотивов, ни оправдания, ни аналитического объяснения политической или общественной деятельности. Нет: вот каков я и вот как я живу .

Оправдание содержится в моем бытии и моей жизни, посколь­ ку я существую и живу в этой Истории, которая и есть моя дра­ ма, в ней я люблю, страдаю, убиваю и умираю .

«Вне закона» переведена с немецкого, и влияние этой книги показывает, сколь притягательно это личное осознание Истории для новых поколений французов. Влиятельная традиция — консервативный историцизм — удерживала их в узде. В строго ортодоксальных кругах «Аксьон франсез»

3 По правде говоря, эта черта нашей Истории — одна из характе­ ристик классицизма, и, несмотря на всю сегодня подчеркиваемую важ­ ность периодов абстракционизма, реализма, барокко, романтизма, трудно не признать в классицизме одну из французских констант (при­ меч. авт.) .

3 Этот автобиографический роман Эрнста фон Саломона вышел в свет в 1930 г.; в нем, в частности, рассказывается о его участии в убий­ стве Вальтера Ратенау, основателя Германской демократической пар­ тии, который в то время был министром иностранных дел .

к книге фон Саломона относились с опаской, вполне справед­ ливо ощущая в ней дух фашизма36. Это действовало даже на тех, кто не собирался покорствовать. В высшей степени трога­ тельный дневник Роберта Бразийака, который он вел в тюрь­ ме, ожидая заранее ему известного приговора, не имеет тональ­ ности свидетельства перед лицом Истории. Это драма нежной, ностальгической юности, а не свидетельство французского фа­ шиста. Скорее, это все еще исповедь, интимный дневник .

Напротив, в недавних произведениях Давида Руссе «Кон­ центрационный мир» и «Дни нашей смерти», мы оказываемся лицом к лицу с самым подлинным свидетельством. (Отметим, что, за некоторыми исключениями, свидетель современного ми­ ра — почти всегда если не бунтарь, то герой без прошлого, от­ резанный от древних культурных традиций и чувствительно­ сти западного христианства. Этот разрыв оставляет после себя некоторую долю тревоги и горечи. Тот, кто по-прежнему жи­ вет внутри своей особой истории, даже ощущая пульсацию большой Истории, чувствует себя защищенным и сохраняет спокойствие; он не непобедим, но не знает тревоги; страх не за­ ставляет его выкрикивать свое свидетельство как вызов.) Произведение Давида Руссе — это не репортаж и даже не объективное описание концентрационных лагерей, сколь бы велика ни была его добросовестность. Кто-то может заметить, что картина неполна, в ней, в частности, отсутствует религи­ озная жизнь хотя бы в виде духовного беспокойства или жерт­ венности .

Но именно частичный, отрывочный характер и придает этим произведениям черты свидетельства: я не описываю уви­ денное в качестве наблюдателя, пусть даже внутреннего наблю­ дателя; из всего увиденного важно то, что моя жизнь в этом ми­ ре —даже в своем самом обычном повседневном виде —свиде­ тельствует о некоем участии, о некой манере существования 36 Можно задаться вопросом: почему фашизм не получил больше­ го развития во Франции 1930-х годов? Именно потому, что в нацио­ налистических кругах, где он уже начал вызревать, его встретило сопротивление «Аксьон франсез», задушившее его в зародыше (при­ меч. авт.) .

в Истории. И эта манера существования определяет чувстви­ тельность и мораль, которые схематизируются до уровня кари­ катуры, но тем не менее оказываются действенными в услови­ ях концентрационного мира. Ибо, по сути, концентрационная вселенная является апокалипсическим прообразом завтрашне­ го мира, и обязанность жить, даже на грани существования, дает мне понимание моей собственной судьбы как человека в сегод­ няшней Истории. Даже отсутствие и, тем более, полное безраз­ личие к религиозным нуждам, к исходно религиозным пере­ живаниям, которые, безусловно, существовали, указывает на некое ужесточение совести перед лицом этого откровения но­ вого мира. Вся старая мораль, более или менее унаследованная от христианства и основанная на идее личного спасения и мистического приобщения, исчезла перед лицом внутренней логики, которая целиком политизирует чувствительность и нравы. Чтобы выжить и позволить выжить этому миру, необ­ ходимо избавиться от старых личностных реакций, таких как жалость, нежность .

Врач в «ревьере»3 занимается не спасением туберкулезно­ го больного: он обеспечивает выживание товарища —не друга, но товарища по партии, по нации, потому что его существова­ ние полезно для их общей партии или нации, без которых сам врач не уцелеет среди других партий, других наций или немец­ ких солдат и СС .

Отдаем ли мы себе отчет в том осуждении, которое вызва­ ли бы подобные суждения в другое время? Их даже нельзя бы­ ло бы изложить на бумаге .

Впрочем, нельзя сказать, чтобы эта новая мораль воспри­ нималась как бесспорная. Некоторые бывшие узники протесто­ вали и выдвигали обвинения: это потому, что, по сути, они не принадлежали концентрационному миру; они пережили его как заключенные, но не как те старые немецкие политические зэ­ ки, которые настолько в него вжились, что почти испытывали страх при мысли о возвращении в мир свободных людей. Да­ вид Руссе свидетельствует за этих людей, единственных под­ линных концентрационных жителей, и показательно, что рож­ 3 Лагерный ревьер (сокр. от нем. Krankenrevier) —барак для больных .

денная в заключении мораль уже практически не шокирует сво­ бодных людей .

Итак, десятки, сотни, тысячи людей создали в самом серд­ це Запада свою специфическую социологию. Отделенные от других живущих, заключенные заново начали Историю, без какой-либо точки отсчета .

В произвольных условиях концентрационного лагеря узник должен был расстаться, как с ненужной ветошью, со старыми привычками индивидуального сознания и частной морали: он должен был полностью историзировать свое состояние .

Следовательно, концентрационный мир —царство утопии, но реально пережитой и предстающей как образ Истории .

И Давид Руссе свидетельствует о подлинном, но лишенным рыцарства и чести героизме этих строителей мира, этих образ­ чиков современного, преданного Истории героя .

Свидетельство культивируется в первую очередь в англоязыч­ ной литературе, где оно является важным многотиражным жан­ ром. Тому есть целый ряд причин .

Прежде всего надо представить, сколько людей на нашей планете говорят или читают по-английски; помимо англосак­ сонских групп, насчитывающих более 200 миллионов людей, это весь Дальний Восток. Выбирая английский язык, автор обе­ спечивает себе самую широкую аудиторию в мире .

Но это также язык стран, служащих убежищем. На протя­ жении XIX века изгнанники и жертвы политических пертур­ баций находили приют в Париже. Сегодня гораздо более мощ­ ный поток беженцев минует Париж, где пребывание уже не кажется безопасным, и направляется в Новый Свет. Важней­ шие свидетельства, посвященные европейским изменениям, выходили в американских издательствах, порой огромными ти­ ражами. А значит, американская публика проявляет особый ин­ терес к этому литературному жанру: важный признак того, что она открывается Истории. Пришел черед американцу откры­ вать мир, и, по своей непосредственности, он сразу обращает­ ся к самому подлинному, что только есть, —не столько к все­ охватным геополитическим исследованиям, сколько к живым свидетельствам .

Рассмотрим некоторые из этих свидетельств. Для наших целей несущественно, что среди них имеются — американ­ ские — продукты неудобоваримого сотрудничества автора и журналиста. На самом деле журналистские приемы лишь под­ черкивают те черты, на которых я хотел бы сосредоточить вни­ мание .

Книга Кравченко «Я выбрал свободу» переведена на фран­ цузский: это типичный образчик своего жанра3. Кравченко на­ чинает рассказ о своей жизни с раннего детства, когда он жил у отца, революционного рабочего, или деда, богобоязненного и верноподданного унтер-офицера в отставке. Затем отъезд из России в качестве советского чиновника высокого ранга, чле­ на закупочной комиссии, и бегство от агента НКВД, преследо­ вавшего его по американским гостиницам. Вот как «я» стал коммунистом, членом партии, инженером и чиновником совет­ ского режима и как от него отдалился вплоть до полного, хотя и тайного разрыва. «Моя» жизнь, даже в самых ничтожных под­ робностях, свидетельствует о характере жизни в советской Рос­ сии, о повседневных событиях частного и публичного суще­ ствования .

Как уже было отмечено по поводу книги Перл Бак и Эрны фон Пуштау, в России, подобно фашистской Германии, нет различия между частной и общественной жизнью. Полная политизация частной жизни. Это важное условие ценности и подлинности свидетельства: моя повседневная жизнь, мои приязни и неприязни свидетельствуют об определенной связи человека с местом его существования. Я мог бы на манер тра­ диционных историков описывать функционирование институ­ тов моего сообщества. Но тогда у меня было бы ощущение, что я описываю нечто иное, нежели конкретных персонажей и кон­ кретные происшествия, которые определили мой собственный 38 Статья Арьеса написана до знаменитого процесса 1949 г., прохо­ дившего в Париже, когда Виктор Кравченко был обвинен в клевете на Советский Союз. Предшествующее замечание о неудобоваримом сотрудничестве автора и журналиста также относится к «Я выбрал свободу» (1946), в создании которой принимали участие журналист Юджин Лайонс и переводчица Элизабет Хэпгуд .

выбор призвания, друзей, возлюбленных, судьбы. Напротив, я просто расскажу вам об этих персонажах и происшествиях и их связи с моим личным опытом; не для того, чтобы научить вас чему-то, как это делает учебник, но чтобы поставить вас ли­ цом к лицу с бытийной реальностью, чтобы сквозь вас прошел тот поток жизни, который увлекал и до сих пор увлекает меня, чтобы вы приобщились к моей судьбе, ибо это не просто судь­ ба какого-то отдельного человека, замкнувшегося в своей част­ ной жизни. Вы не можете оставаться к ней безразличны. Моя судьба — это способ поведения в Истории, который может и должен стать вашим .

Именно поэтому свидетельство никогда не бывает объек­ тивным .

Для Соединенных Штатов книга Кравченко отнюдь не уни­ кальна. Прежде всего на ум приходит прекрасная автобиогра­ фия Яна Вальтина «Вырваться из ночи»3. Ян Вальтин — мо­ ряк из Гамбурга, который, когда ему было четырнадцать, стал свидетелем бунта на немецких кораблях; это человек моря и Ко­ минтерна, чьим важнейшим агентом он был «на морском фрон­ те», то есть в области международного мореходства. У него мно­ го раз была возможность отказаться и от мореплавания, и от партийной деятельности. К этому его подталкивала жена, чье происхождение было более буржуазным, а взгляды склонялись к анархизму. Но он не мог представить свою судьбу без бунтов, стачек, товарищества, которые были ему жизненно необходи­ мы. Вместо этого его жене пришлось отказаться от свободы, от независимости, вступить в партию и, без внутреннего убежде­ ния, начать исполнять опасные миссии .

Но наступает момент, когда Ян Вальтин вступает в кон­ фликт с партией; его арестовывает гестапо и, после ужасных пыток, выпускает под обещание, что он будет шпионить за сво­ ими прежними товарищами. Он соглашается, но договаривает­ ся с перебравшейся в Копенгаген партийной верхушкой о пе­ редаче в гестапо ложных сведений, способных сбить с толку 39 Позднее она была переведена на французский Жан-Клодом Анрио под названием «Без родины и без границ» (примеч. авт.) .

немецкую полицию. Однако гестапо удерживает в качестве за­ ложницы его жену. Ян Вальтин хотел, чтобы товарищи по пар­ тии вывезли ее за пределы Германии в безопасное место. Но партия воспротивилась, поскольку это провалило бы миссию Вальтина и привело бы к потере полезного контакта .

Тогда Вальтин взбунтовался и был лишен свободы уже ГПУ: советский торговый корабль должен был доставить его в СССР. Ему удалось, устроив пожар, бежать из заключения и добраться до Америки. Его жена была казнена в Германии, а ребенок пропал .

История Яна Вальтина симметрична истории Эрнста фон Саломона: он тоже вне закона. Его родные, все потомственные моряки, придерживались смутно социалистических убеждений, но это не играло особой роли. Прежде всего они были людьми морской профессии, отцами многодетных семейств, посетите­ лями многочисленных портовых борделей .

Поражение, разрушение традиционных социальных гра­ ниц привело к уничтожению тех защитных сооружений, ко­ торые отделяли от Истории каждую отдельно взятую судьбу .

1918 год застал Эрнста фон Саломона в кадетском училище, а Яна Вальтина — посреди взбунтовавшейся команды. Далее они пошли прямо противоположными путями. Но, безуслов­ но, оба из замкнутых семейных и профессиональных миров вступили в Историю. В отличие от отцов, их жизнь, их интим­ ное существование состояло уже не в том, чтобы производить детей и исполнять профессиональные обязанности, но в том, чтобы воздействовать на Историю. Их судьба неотделима от того импульса, который они сообщали миру .

Теперь их внутренний конфликт более не относится к клас­ сической сфере чувств, привычной нам после многих веков су­ ществования литературы, литературы укрытых от Истории людей. В их политизированной психологии все драмы стано­ вятся историческими. Их душевные движения связаны с госу­ дарствами, партиями, революциями. Отсюда ценность их сви­ детельств .

Ян Вальтин свидетельствует о драме этих людей вне зако­ на, быстро пришедших в столкновение с арматурой партии, ко­ торая из первоначального объединения бунтарей превратилась в администрацию, охранительную структуру, ортодоксию .

В каком-то смысле он пережил тот же переход от общего созна­ ния Истории к определенной, находящейся вне жизни систе­ ме, организации, о котором мы говорили в предшествующей главе. Его голос —голос истинного революционера, прижато­ го к стене арматурой партии, которая уже перестала быть рево­ люционной .

В начале русской революции Александров был еще ребенком .

Сын санкт-петербургского адвоката, он потерялся и почти год провел с беспризорниками, лавируя между казаками и красно­ гвардейцами, живя подачками, грабежами, обворовывая уби­ тых солдат .

Позднее ему удалось найти свою семью в Финляндии, но он ей уже не принадлежал. Время, проведенное с беспризорни­ ками, раз и навсегда вырвало его из семейной среды, лишило своего особого места. Добравшись до Финляндии, вернувшись к комфорту и достатку, он испытывает ностальгию по холоду, голоду и своим товарищам и пытается снова вернуться в Рос­ сию, увлекая за собой сына садовника своего отца, двадцати­ летнего парня, которого ловят на границе и расстреливают сол­ даты генерала Маннергейма .

Это был бесповоротный разрыв, наложивший отпечаток на всю его жизнь, на все «Путешествие сквозь хаос» — чере­ дование удивительных приключений, опубликованное им в Америке .

Как в случае Эрнста фон Саломона и Яна Вальтина, трав­ матический опыт оборвал связи Александрова с малым сооб­ ществом, с его нравами, с его автономией и бросил в широкое коллективное движение .

Вплоть до 1938 года Александров жил в изгнании и вел трудное существование авантюриста, даже не пытаясь укрыть­ ся в интимности частной жизни. Он проводит дни бок о бок с товарищами по учебе в лицее Фонтенбло, оставаясь им чу­ жим, и проваливает экзамены. До этого он сбегает из немецкой школы, имея при себе греческий паспорт. Ничто не способно его удержать, за недолгим исключением антифашистской дея­ тельности в Греции, но он не примыкает к коммунизму, известному ему еще по фашистской Германии и ночам длинных но­ жей. Порой ради выживания он прибивается то к коммунизму, то к фашизму, словно подписываясь на пособие по безработи­ це. Но его сферой остается более смутная и свободная деятель­ ность. Тем не менее он никогда не пытается уйти в аполи­ тичность. Его жизнь проникнута движением Истории. Так, в Барселоне он под бомбами торгует оружием, доверенным ему бежавшим в Париж евреем. Там же он знакомится с американ­ ским журналистом, с которым в 1938 году отправляется в Со­ единенные Штаты: без родины, без партии, тем не менее пара­ зитируя на политике и политической деятельности .

И вот последний типаж, более сложный и более трогательный .

До сих пор нашими примерами были либо крайне левые —ком­ мунисты, антифашисты, либо крайне правые, предшественни­ ки фашизма, каким был Эрнст фон Саломон, но всегда люди вне закона, сбегавшие во всеобщую Историю от краха своих частных историй .

Оставшиеся внутри частных историй в меньшей степени ощутили трагизм времени, с которым были не столь изначаль­ но и тесно связаны. Их драмы не обладают такой же способно­ стью к исторической коммуникабельности, как свидетельства, поскольку это личные драмы, малочувствительные к внешне­ му воздействию. Однако случается, что необходимость сохра­ нить собственную идентичность вдруг заставляет их противо­ стоять давлению Истории. Тогда им приходится расстаться с традиционным способом существования и, не оглядываясь назад на свое личное прошлое, без сожалений и воспоминаний вступить в Историю, как в чужой, грубый край. Или же они со­ противляются и пытаются спасти свое наследие — весь мир только им принадлежащих представлений, воспоминаний и обычаев, —вписав его в контекст большой Истории: вместо того чтобы историзировать свою особую историю, они детали­ зируют большую Историю, возвращая ей ту свежесть и много­ образие, которых не хватает этому монолитному монстру .

Один великолепный пример позволит лучше уловить это важнейшее различие: военный дневник Хью Дормера, опубли­ кованный посмертно в Англии в 1947 году .

5 Время истории Воспитанник школы бенедиктинского монастыря в Эмпельфорте, куда он, уже нося форму, любил приходить со своими солдатами на молитву, Хью Дормер был таким же молодым офицером, каких у нас воспитывал Сен-Сир: бу­ дучи прочно укоренен в своем религиозном, семейном и на­ циональном прошлом, он идентифицировал себя с военной традицией, с традицией своего —Второго Ирландского гвар­ дейского —полка. Армия —отнюдь не политическое призва­ ние или возможность играть со смертью и даже не спорт. Это способ существования без уловок, с чувством исполненного долга, согласно старинным привычкам Запада. Армия была для него как бы последним рубежом сопротивления в руша­ щемся мире — его мире. Об этом кратко говорится в одной из дневниковых записей, сделанных для матери, поскольку он с самого начала знал, что не вернется домой: «Неколеби­ мые идеи и принципы впервые оказываются поставлены под сомнение наукой. Армейские традиции, классовое взаимо­ понимание и уважение к высшим по рангу, религиозные цен­ ности и даже священный характер семьи осквернены и сде­ лались предметом осмеяния». Армейские традиции: похоже, что в момент всеобщего разрушения Хью Дормер держится именно за них. При этом он нетерпелив, у него есть вкус к приключениям, к полезной деятельности. Когда он возвра­ щается из Дюнкерка, то долгие месяцы подготовки среди «мирных холмов» Англии усиливают его желание действо­ вать. Он вызывается участвовать в миссии особого назначе­ ния во Франции. Поневоле возникает вопрос (английский издатель с чисто британской корректностью ничего не сооб­ щает о происхождении его семьи, которая, по-видимому, при­ надлежит к древнему роду), не было ли чего-то личного в этом тяготении к французским берегам, где когда-то про­ ходили подготовку иезуиты-миссионеры, призванные вер­ нуть утраченную веру. Мне хотелось бы, чтобы французский читатель мог познакомиться с рассказом о двух осуществлен­ ных им экспедициях: сперва подрыв завода по производству бензина недалеко от Ле Крезо, затем парашютный десант, проведение операции, бегство от немецких полицейских со­ бак, переход через Пиренеи, странствие по Испании, затем путь до Лиссабона4. Там проявляются его деловые качества, умение владеть собой, но также приветливость, чувство юмо­ ра и способность видеть смешную сторону событий .

По возвращении в Англию — он был одним из немногих оставшихся в живых —ему была предложена более обширная миссия. Теперь речь шла не о конкретной операции, как уни­ чтожение завода или стратегического пункта, но о командова­ нии силами французского подполья на западе страны, чтобы подготовить их к планируемой высадке союзников .

Это сражение за Францию, о котором молодой офицер меч­ тал со времен Дюнкерка: должен ли он участвовать в нем тай­ но, как партизан, или, как диктуют древние военные обычаи, в британской военной форме, в согласии со славным прошлым, вместе с гвардейцами, боевыми товарищами (он говорит «гвар­ дейцы» точно так же, как наши старые офицеры говорят «стрел­ ки»). Он отказывается стать руководителем подполья, чтобы занять свое место в рядах Ирландского гвардейского полка, в своем батальоне, где он передыхал между экспедициями во Францию. Этот выбор осуществляется не без внутренних ко­ лебаний. Как он пишет, это самый «важный перекресток» в его жизни. Но сперва он соглашается .

«Поскольку все эти миссии [во Францию] были сугубо до­ бровольными, мне снова предложили возможность оставить эту [подпольную] деятельность и вернуться в свой батальон, и в третий раз я решил возвратиться туда [во Францию], на сей раз окончательно. Тем не менее всякий раз мое личное предпо­ чтение было на стороне Ирландского гвардейского полка, особенно теперь, когда близок час битвы .

Я помнил, как в апреле прошлого года (после первой пара­ шютной высадки) тосковал по боевым товарищам, по батальо­ ну, в который я всегда возвращался как домой» .

Он был проникнут важностью своей миссии, этим посла­ нием надежды, которое следовало доставить за «непроницае­ мую стену, столь же таинственную и далекую, как другая пла­ нета». Кроме того, Хью Дормер мог быть чувствителен к зову 40 Отрывки из этого дневника были опубликованы в нескольких выпусках «Темуаньяж кретьен» {примеч. авт.) .

Истории, только если к нему примешивались горячие личные переживания: «В глубине моей души, как романтическая по­ весть о пленении Ричарда I, была мысль, что в Европе мне мо­ жет встретиться Майкл Маркс, если он еще жив» [Майкл Маркс был его товарищем по Оксфорду, который пропал без вести после очередного воздушного налета. —Ф. А]... .

Когда я в одиночку очутился среди искателей приключе­ ний и одержимых, людей из Иностранного легиона, комму­ нистов и пр., мне казалось важным показать, что наш класс также не лишен храбрости и необходимой выносливости. Од­ ни участвовали в гражданской войне в Испании, другие были приговорены немцами к смерти в Северной Африке; это бы­ ла странная компания для гвардейского отряда» [речь идет о тайном переходе через границу между Францией и Испа­ нией. — Ф. А] .

Он знал, что эта война не будет войной красных мундиров королевской гвардии Георга, способом занять солдат, но станет исторической драмой, что это в большей мере крестовый по­ ход, нежели сами крестовые походы. «Мы будем сражаться про­ тив сознательных и расчетливых анархистов, которые напада­ ют на нашу национальную цивилизацию и религию» .

Итак, его первое побуждение — вернуться во Францию .

Однако оно неокончательное .

«Перед тем как в третий раз пересечь Ла-Манш, я решил пересмотреть доводы в пользу подполья и ровно в тот момент, когда оно могло привести меня к подвигам и славе, снова надел мундир Ирландского гвардейского полка» .

Почему? Прежде всего, французами должны командовать сами французы. Но самое важное: «Мой долг и в качестве солдата, и в качестве офицера велит мне оставаться с моим народом .

Я убежден, во время битвы, несмотря на всю тяжесть служ­ бы и физические ужасы войны, солдат в своем полку ведет более высокое и трудное существование, нежели безответствен­ ный искатель приключений. Мне было очевидно, что среди мо­ их бывших товарищей по подполью не все отличались неукос­ нительной верностью; некоторые уже участвовали в таких же переделках в Южной Америке, в Иностранном легионе, в Испа­ нии [т. е. люди, похожие на Александрова. — Ф. А]. И по сути это в высшей степени эгоистическое существование, в большей степени провоцирующее ненависть в врагам, нежели любовь к родине. Организация, предполагающая использовать эту не­ нависть во имя своих политических целей, с нравственной точ­ ки зрения встает на опасный путь. Партизанская война часто приводит к появлению профессиональных наемников, которые любят войну и могут существовать лишь в атмосфере насилия, беспорядка и разрушения .

Еще одной причиной, побудившей меня вернуться в полк, стал страх, что от меня потребуют поступков, на которые я не смогу согласиться. Руководить отрядами изголодавшихся и отчаявшихся людей, которые во время высадки должны дей­ ствовать в тылу врага, когда каждый движим духом мести по отношению к своим политическим противникам и, очевидно, не слушал бы мои команды, было для меня кошмаром, всегда преследовавшим бы меня в будущем. До сих пор я брался за четко сформулированные задания, полностью для меня прием­ лемые. Но нести ответственность за более обширную миссию, не имеющую определенной цели, —совсем другое дело. Любая личная инициатива могла заставить ее участников принимать экстраординарные решения, в соответствии с коварными прин­ ципами тотальной войны и целей, оправдывающих средства» .

Этот отважный и хорошо тренированный молодой человек любил опасность и в лесных зарослях и на пиренейских тропах делил существование с революционными головорезами совре­ менного мира. Он имел дело с людьми, похожими на Кравчен­ ко, Яна Вальтина, Александрова, Эрнста фон Саломона. Он ис­ пытал соблазн посвятить свою жизнь той исторической драме, которая разыгрывалась в Испании, Южной Америке, на рус­ ском фронте и на западном побережье .

Если бы он в третий раз ответил на зов континента, где вы­ зревали таинственные мировые силы, то окончательно пришел бы к существованию без личного прошлого, управляемому лишь ритмом большой коллективной истории .

Но он устоял. Вернувшись в свой батальон и погибнув в мундире Ирландского гвардейского полка —мундире, симво­ лизировавшем строгость правил, древность традиций, военную дисциплину, а отнюдь не насилие, —он стремился спасти свою особость .

Именно к этому собственному миру, миру предков, он об­ ращается, когда принятое решение заставляет его вспомнить фамильный девиз: «Господня воля — моя воля», который он приводит по-итальянски: «Cio che Dio vuole, io voglio», и это итальянское выражение, наперекор корректности британского издателя, возвращает нас в Англию эпохи Ренессанса, к семей­ ной традиции, к той частной истории, которую Хью Дормер со­ храняет во время боевой схватки в классическом виде, под тра­ диционным мундиром .

Меж тем он знал, что условия ведения войны утратили свой прежний рыцарский характер. «Я стою перед лицом неизвест­ ности, — с трезвой уверенностью писал он на берегах Нор­ мандии накануне смерти, —зная и умом и сердцем, что совре­ менная бронетанковая война — ад, чистый ад и ничего более;

лишенная красоты и благородства и сопровождаемая лишь унизительным страхом» .

Судьба сняла оппозицию между его частной историей и Историей с большой буквы. Своим участием в битве, созна­ тельным выбором способа этого участия, отсылающего к традиционным родовым обычаям, он лишил Историю ее мас­ сового характера. Он ее деполитизировал, пронизав, с одной стороны, своеобразием своего личного прошлого, своих нрав­ ственных установок, а с другой — ощущением сакрального .

Когда читаешь его дневник, то за пределами конфликта между устремлением Истории в будущее и инерцией уникальной жиз­ ни начинаешь ощущать намек на некую таинственную целост­ ность и единство .

Свидетельство Хью Дормера очень важно, поскольку он свидетельствует о преодолении Истории, происходящем в рам­ ках самой Истории, о способе существования, целиком нахо­ дящемся в массовом настоящем, но сохраняющем связь с раз­ нообразием прошлого и тем самым спасающем свое бытие от политизации современного мира. Кроме того, оно весьма ха­ рактерно для того типа дебатов, который приобретают сегодня вопросы совести даже в тех случаях, когда внутренний мир со­ противляется исторической редукции .

Приведенные примеры достаточно конкретизируют, что именно мы понимаем под «свидетельством», и избавляют нас от необходимости повторяться. В заключение скажем, что сви­ детельство представляет собой индивидуальное существование, тесно связанное с основным потоком Истории, и, одновремен­ но, момент Истории, увиденный в его соотношении с конкрет­ ным бытием. Сегодня вовлеченность человека в Истории тако­ ва, что он лишен самостоятельности и даже не может себе ее представить, но ему свойственно весьма четкое ощущение со­ впадения или несовпадения своей личной судьбы и развития эпохи .

Именно поэтому свидетельство —отнюдь не объективный рассказ наблюдателя, перебирающего увиденное, и не анализ ученого, но коммуникация, страстная попытка передать дру­ гим собственное чувство Истории. Сравним его с откровенно­ стью человека, охваченного страшным горем или великой ра­ достью или терзаемого заботой .

Эта коммуникация с другими предполагает не отвлеченную демонстрацию, но реальную трансляцию моего существования в ваше собственное, его преломление в вашей жизни; и это касается не только моих догматических представлений об об­ ществе, или государстве, или Боге, но самого способа сущест­ вования и переживания, сформировавшегося внутри данной цивилизации .

Именно поэтому свидетельствование есть сугубо истори­ ческое действие. Оно не знает холодной объективности учено­ го, занимающегося подсчетами и разъяснениями. Оно распо­ лагается в точке пересечения индивидуального внутреннего существования, которое не подлежит усреднению и сопротив­ ляется обобщениям, и коллективных движений социума .

Глава IV

Отношение к истории: Средние века

Рожденные в XIX столетии науки были крещены либо учеными (биология, физиология, энтомология), либо традицион­ ными, но утратившими свой первоначальный смысл именами (физика, химия). Лишь два древних наименования сохранили свои значения и в современном словоупотреблении; они обо­ значают самую конкретную и самую отвлеченную область зна­ ния: это История и Математика .

Для Математики такая устойчивость является сама собой разумеющейся. Но как же История? Ее истинное рождение со всеми причитающимися методами и принципами датируется XIX веком, когда она стала чужда «историям» прошлого, те­ перь расценивающимся как литературные тексты (то есть про­ изведения искусства) или как исходные материалы (то есть документальные источники). Историк ощущал больше род­ ства с биологом, нежели с Мезере! Это был человек нового типа, тем не менее сохранивший прежнее имя со всей его не­ истребимой двусмысленностью. До сих пор мы называем Историей и современную науку, и почтенный литературный жанр. Почему?

Потому что желание сохранить память об именах и собы­ тиях —слишком важная черта нашей западной цивилизации, чтобы это слово вышло из употребления. Возможно, что, не имея параметров для сравнения, мы не до конца отдаем себе от­ чет в самобытности нашего исторического чувства. Но вспом­ ним гигантский универсум Индии, чья цивилизация вплоть до английской колонизации развивалась вне Истории. Только с приходом европейцев были сделаны попытки реконструиро­ вать «историю» индийцев. Европеец XIX столетия не мог до­ пустить существования внеисторического пространства: везде, где пролегал его путь, он становился творцом Истории. Но я хо­ тел бы подчеркнуть другое: ту хронологическую путаницу, с ко­ торой борются современные индологи. В мире этой высокораз­ витой культуры особую трудность представляет многовековое отсутствие попечения об истории. Если бы наши западные общества отличались сходным равнодушием, то нынешним историкам пришлось бы иметь дело с теми же проблемами, что ориенталистам; сегодняшняя историческая наука напрямую за­ висит от огромного запаса документов, накопленного благода­ ря любознательности наших предков. Нелепой, легковерной, простодушной любознательности... но сам факт ее существова­ ния является достаточным условием, тем более что столь вы­ сокая ее степень отнюдь не относится к общим чертам рода человеческого. Каков ее исток? Это огромная тема, которую мы здесь можем лишь наскоро очертить .

Как уже было отмечено, существуют народы без истории — не имеющие письма, как весь доисторический период, и уже об­ ладающие письменностью, как древние обитатели долины Ин­ да и Ганга .

Но можно сделать и другое, менее очевидное наблюдение .

Внутри вселенных Истории, на нашем Западе рассказчиков и анналистов, многие народы вели если не внеисторическое су­ ществование, то, по крайней мере, находились далеко от Исто­ рии: таково было положение сельских сообществ вплоть до се­ редины XIX века. Их бытие оставалось фольклорным, то есть основанным на неизменности и повторах: неизменности одних и тех же мифов и легенд, передававшихся из поколения в поколение без (по крайней мере, сознательных) изменений;

повторах одних и тех же обрядов годового цикла. Не будем вы­ носить скоропалительных суждений, но допустим, что фоль­ клорные сообщества были преемниками доисторических: они безразличны к событиям, чуждым их мифам; если же такого ро­ да события приходится признать, то их быстро включают в уже имеющуюся легендарную ткань. Эти сообщества отказывают­ ся от Истории, поскольку для них она предстает в виде непред­ виденных, неожиданных и более не повторяющихся людей и со­ бытий. Таким образом, История противостоит Обычаю. И мир обычаев долгое время продолжал существовать на обочине Истории .

Итак, по мере отделения от вневременных мифов История сформировалась как предмет властителей и писцов в тот мо­ мент, когда над управляемыми обычаями сельскими община­ ми начали возникать государства .

Эти государства выкристаллизовывались вокруг госуда­ ря — военного предводителя и писца, который все излагал в письменном виде. Существование древнейших империй со­ стоит из экстраординарных, в своем роде уникальных собы­ тий: выигранных сражений, побед над врагом, возведенных городов, храмов и дворцов, —всего того, о чем следует сохра­ нить память, поскольку это единовременные происшествия, которые, не возобновляясь, будут вскоре забыты, меж тем как память о них обеспечивает славу государю и империи. Поэто­ му на вечном камне, или на папирусе, или на табличках сле­ дует начертать, что именно Рамзее и именно в такой-то (а не какой-либо другой) год своего царствования пересек такое-то море, разбил такого-то врага и вернулся с такими-то пленни­ ками. И все эти подвиги должны быть вечно памятны и про­ славляемы .

Иными словами, История по отношению к политическим сообществам — то же, что миф по отношению к сельским об­ щинам: как излагают мифы, так же и рассказывают историю, за счет слова обеспечивая существование вещей. Но если миф вос­ производится, то История всего лишь припоминается. Этим объясняется политическая ангажированность Истории и поче­ му она так долго, на протяжении тысячелетий, оставалась при­ вязанной к политическим материям, различным вариантам во­ енных действий и завоеваний, — начиная от эпохи фараонов и вплоть до XIX века .

Невозможно не удивляться тому, что только с приходом прошлого века История проникла за оболочку внешних собы­ тий и начала следовать за человеком, его нравами и института­ ми повседневного существования .

По ту сторону государства с его «революциями» в старом значении этого слова4 располагалась плотная структура род­ ственных общин, как сельских, так и городских. По ту сторону Истории государства —череды необычайных, трудно запоми­ наемых событий —лежал массивный пласт поговорок, сказок, легенд, обрядовых действий. С некоторой степенью упрощения можно сказать, что под Историей располагался фольклор .

Примечательно, что История перестала быть исключитель­ но политической и по-настоящему погрузилась в наши дела и заботы примерно тогда, когда фольклор начинает исчезать под напором новых технологий. История встала на место Сказ­ ки, чтобы, по сути, сделаться мифом современного мира .

На самом деле вполне очевидно, что противопоставление Исто­ рии и Сказки не является абсолютным, поскольку одни и те же люди живут то в первой, то во второй. Это справедливо по от­ ношению к эпическому средневековью, к которому мы еще вер­ немся. Это справедливо и по отношению к классической Гре­ ции, от которой, помимо прочего, мы унаследовали черты, до сих пор остающиеся характеристиками Истории как литера­ турного жанра: романные качества и мораль .

Возьмем в качестве примера египетское путешествие Геро­ дота. Это прекрасное свидетельство той самой любознательно­ сти западного человека, человека греко-латинской культуры, постоянно активного любопытства путешественника, обращен­ ного одновременно к истории и к географии, чья добыча пред­ ставляет собой богатейший источник материалов для совре­ менных ученых .

Геродот — прежде всего турист, часто торопливый, в рав­ ной мере пересказывающий рассказы своих проводников и соб­ ственные наблюдения, но он способен на ходу замечать вещи, которые его удивляют, которые составляют разницу между об­ разом жизни тех краев, которые он посещает, и привычек его собственного народа. Он дивится тому, что в Египте мужчины 41 На языке XVII—XVIII вв. астрономический термин «револю­ ция» (период обращения планеты) также обозначал «превратность, резкую перемену фортуны, мирских дел» (Словарь Академии, 1694) .

мочатся, присев на корточки, а женщины —стоя. Иначе гово­ ря, он обладает ощущением своеобразия, которое, по сути, и яв­ ляется современным чувством Истории, в отличие от повество­ вательной политико-литературной манеры классицистической традиции. Но не будем делать поспешных выводов. У Геродо­ та это своеобразие поражает нас потому, что, с одной стороны, редко встречается в древних текстах, а с другой —мы, люди но­ вейшей эпохи, тщательно выслеживаем его как самую желан­ ную добычу. Но оно отнюдь не существенно для произведения в целом. Достаточно того, что оно присутствует, и присутствует постоянно. То здесь, то там проявляется вкус к наблюдениям и к характерным подробностям, облегчая работу современным историкам, которые отнюдь не всегда располагают подобными ресурсами при изучении несредиземноморских цивилизаций, когда письменные тексты либо ничего не дают, либо сводятся к отрывочным урокам по археологии .

Таким образом, здесь необходима оговорка, поскольку за­ тем мы увидим, что древние и, в особенности, классицистиче­ ские авторы отворачиваются от всего особенного, своеобразно­ го. Они исключают этот элемент из своих повествований, но не могут до конца от него избавиться .

Они его исключают. У Геродота это своеобразие находит пристанище в анекдотических, случайных подробностях, в сфе­ ре несущественного. Когда же речь заходит о сути человеческо­ го бытия, то исторический интерес к его особенностям сразу ис­ чезает. Напротив, писатель стремится смягчить различия, эллинизировать Египет. Он не допускает возможности суще­ ствования двух фундаментально разных типов человеческого развития. Он прекрасно замечает диковинки, но не видит важ­ нейших цивилизационных различий как в пространстве, так и во времени. Нильская религия утрачивает свое своеобразие и об­ лекается в греческие одежды. Изис и Осирис приравнены к Де­ метре и Дионису. Предполагается, что жрецы в Мемфисе подол­ гу рассуждают о похищении Елены. Тысячелетия египетской истории решительно сведены вместе: нет никакой разницы меж­ ду Хеопсом и Хефреном, между фараонами Древнего царства и Амазисом, правившим в VI в. до н. э. История вступает на классицистический путь универсальности и неизменности чело­ веческих типов, она становится развлечением и поучением. Ге­ родот все еще очень близок к Сказке. Он находится на грани Истории и письменной Сказки, поскольку устная Сказка про­ должит циркулировать вплоть до XIX века. Но было бы ошиб­ кой полагать, что он лишен способности к критическому суж­ дению. Он часто отдает себе отчет в том, что рассказывает вздор — «мне это кажется невероятным», — но продолжает делать то же самое, поскольку россказни его забавляют. К при­ меру, сказка о крылатых змеях —столь же греческая, что и еги­ петская, но речь идет о чудесном, и этого вполне достаточно .

История превращается живописное собрание примечательных, лишенных местного колорита, но развлекательных анекдотов .

Не только примечательных анекдотов, но и нравственных уроков. Среди различных хронологических периодов Геродот от­ мечает лишь разницу между благополучием, служащим наградой добрым, и нищетой, становящейся уделом злых. История превра­ щается в собрание моральных рассказов и более не предстает как постоянное движение существования. Из безвестности, из небы­ тия всплывают исключительные факты и герои, без каких-либо указаний на время и место. Это вырванные из времени образцо­ вые случаи. Они имеют отношение лишь к Человеку, поскольку иллюстрируют неизменность человеческой природы: гордость в несчастье, излишество в успехе, губительное воздействие стра­ стей и пр. В таком случае История приближается к большим ли­ тературным жанрам классицистического периода. Или же эти факты и герои становятся предлогом для еще более плоского мо­ рализаторства, и, как это часто происходит у Геродота, История соскальзывает в вымысел, и мы возвращаемся в сферу романа .

Если История и устояла перед двойным соблазном мора­ лизма и романного интереса, то благодаря тому, что, несмотря на стремление к универсальному гуманизму, в ней сохранялся вкус к наблюдениям над прошлым и настоящим, более привыч­ ный для классического Средиземноморья, нежели для цивили­ заций Индии .

Св. Августин, как и св. Иероним, был одним из наиболее по­ читаемых наставников Средневековья, к которому безусловно прислушивались с XI по XIV век, в основном благодаря его труду «О граде Божьем»: в европейских библиотеках находит­ ся более 500 рукописных списков этого текста, который также попал в число первопечатных изданий. Нет сомнения, что это сочинение во многом сформировало средневековую мысль и восприимчивость. Кроме того, речь идет о первой продуман­ ной и изложенной на письме философии Истории. Это имеет огромное значение: Средневековье открывается попыткой ис­ толковать развитие человечества в целом и навсегда останется отмеченным этим историческим видением мира, неведомым ан­ тичному полису .

Но если «О граде Божьем», безусловно, представляет одну из основных вех в истории Истории и в истории философии Истории, следует ли видеть в этой книге предвестницу откры­ того противостояния средневекового христианства и римско­ го язычества?

Поверхностное наблюдение легко приводит к выводу о том, что христианство сразу же располагается в Истории, тогда как Античность целиком и полностью находится вне ее. Греческая историческая литература присваивает себе приемы поэтическо­ го преувеличения, политических доказательств, морального на­ ставления. Ей неведомо чувство Длительности: яркий тому пример —безразличие Геродота к огромной египетской хроно­ логии. Напротив, св. Августин охватывает все развитие рода человеческого, чтобы истолковать его при помощи нескольких общих соображений о воздействии на мир Провидения. От св .

Августина до Боссюэ —расстояние не столь велико4 2 .

И тем не менее историческое чувство св. Августина, сколь­ ко бы оно ни казалось новым и революционным по отношению к античной мысли, все еще погружено в римскую традицию .

Нет ничего случайного в том, что первый опыт создания философии истории увидел свет в начале V века, в латинском мире, который только что был потрясен новым разграблением Рима Аларихом. Неизвестно, не пробудилось ли в этот момент в традиционном язычестве (или, по крайней мере, в язычестве 42 Подразумевается: от «О граде Божьем» (427) св. Августина до «Речи о всеобщей истории» (1680) Боссюэ, в которой также представ­ лена провиденциальная модель истории .

римского толка) чувство (в уже августиновском его понима­ нии) Истории .

«О граде Божьем» представляет для нас огромный интерес, поскольку позволяет сравнить две истории, одну обращенную в прошлое (римский миф), другую —в будущее (Божественное откровение миру). Конечно, эти Истории отличаются друг от дру­ га. Но они противоположны в меньшей степени, чем стремился доказать св. Августин, поскольку обе являются Историей .

Хотя «О граде Божьем» — первая в ряду провиденциаль­ ных философий Истории, это также одно из последних раз­ мышлений о сроках существования Рима и его империи .

Мы знаем, не в последнюю очередь благодаря небольшому труду Жана Юбо «Великие мифы Рима»4, что Рим всегда был одержим идеей предела собственного существования, причем подобная одержимость и тревога были неизвестны греческим полисам. Согласно Юбо, центральным мифом были именно жизненные сроки Рима, из которых происходили все прочие .

В своей книге он рассматривает различные ответы, которые римляне —от Энния и первых анналистов вплоть до св. Авгу­ стина — давали на грозный вопрос: сколько времени, точнее, сколько лет отвели боги Риму? И какой сейчас момент этого точно отмеренного срока? В зависимости от эпохи, ответы ва­ рьировались от краткого летоисчисления, где счет шел на год годов, к среднему, где счет шел на год веков, и к долгому, кото­ рый, в случае Цицерона, оперировал астрономическим годом .

Однако даже наиболее оптимистические интерпретации —ска­ жем, принадлежавшие придворным поэтам Августа, —не мог­ ли полностью снять угрозу конца Рима: не метафизического упадка (который, согласно греческим моралистам, циклически сменял периоды благоденствия), а конца, который можно бы­ ло определить путем хронологических подсчетов, предречен­ ный предел римской истории. Любопытно, что тот же Август, который устами Сивиллы обещал потомкам Энея imperium sine fine44, велел конфисковать две тысячи экземпляров своего рода подпольных сочинений (скорее всего, иудейского происхождеHubeauxJ. Les grands mythes de Rome. Paris: PUF, 1945 .

4 Бесконечную империю {лат.). См.: «Энеида» (I, 278; VI, 781) .

ния), спекулировавших на тему конца Рима. Три века спустя, во времена св. Августина, военачальник, оборонявший Рим от Алариха, повторил этот жест —с той разницей, что теперь речь шла уже не о подпольной литературе: Стилихон повелел пре­ дать огню официальные Сивиллины книги, со времен Респу­ блики благоговейно хранившиеся на Капитолии: он опасался, что в тот момент, когда город достигнет критического возрас­ та в 1200 лет, то есть первого векового года, из них извлекут предсказания о конце Рима .

Разграбление Рима Аларихом еще более усилило эти тревож­ ные милленаристские ожидания. Св. Августин взялся за «О гра­ де Божьем», чтобы отвести от христианства подозрение, что именно оно является орудием падения Рима, и опровергнуть идею, что конец Рима станет концом мира и, соответственно, Церкви Христовой. К тому же христиане пытались применить к себе привычные для римской истории подсчеты, начиная с чу­ десного явления Ромулу двенадцати коршунов, возвещавших продолжительность предназначенного Риму года. Но какого именно года? Св. Августин изобличает существовавшее в языче­ ском окружении Юлиана Отступника поверие, согласно которо­ му св. Петр использовал некие магические практики, чтобы обе­ спечить поклонение имени Христову на протяжении 367 лет, по­ сле чего этот культ быстро исчезнет! Христианство продлится год годов, критический срок, которого Рим в первый раз достиг с Камиллом, вторым Ромулом, и во второй раз с Ав1устом, третьим Ромулом, отсюда Секулярные (Столетние) игры, прославлявшие чудесное обновление (renovatio) возраста Рима. Любопытно, что Церкви предоставлялся тот же срок, который по краткому лето­ исчислению предназначался Риму. Это причудливое мнение обладало определенным весом. Св. Августину пришлось по­ трудиться, доказывая, что 365 лет уже прошли, а Церковь про­ должает существовать и даже умножать свои ряды за счет колеб­ лющихся, которых, по его словам, «удерживал страх узреть свершение этого мнимого предсказания и которые приняли хри­ стианскую веру, когда увидели, что число 365 уже пройдено» .

Важное значение, которое придается этим хронологическим спекуляциям, и их устойчивость более чем показательны. Они свидетельствуют о существовании живого сознания римской истории, имевшей свое начало, продолжение и, впоследствии, свой конец, который необходимо предвидеть, поскольку это в высшей степени важно для всего мира. О конце Рима надо го­ ворить так же, как потом заговорят о конце света. И невоз­ можно таким же образом обсуждать конец Афин, или Спарты, или Коринфа, тем более Греции. Это замечание кажется мне су­ щественным для наших размышлений об отношении к време­ ни. Поскольку членение современного (исторического) мира и мира античного, чуждого Истории, пролегает не между Ри­ мом и Средними веками, а между Римом и Грецией, даже Гре­ цией эпохи эллинизма. «О граде Божьем» Августина —сочи­ нение и вдохновляемого Библией христианина, и римлянина, привыкшего существовать в непрерывном времени, над кото­ рым нависает угроза конечной катастрофы .

Конечно, такой анализ требует углубления, для которого, однако, здесь нет места. Ограничимся тем, что добавим к это­ му сравнению конца Рима и конца света противопоставление религиозной чувствительности западного и восточного христи­ анства. Всего пара кратких замечаний .

Прежде всего, Запад имеет тенденцию аннексировать ан­ тичный Рим в пользу христианской традиции: предсказания Сивиллы, роль Вергилия в «Божественной комедии». Напро­ тив, в Константинополе, несмотря на высокую гуманистиче­ скую культуру духовенства, греческие мифы не смешивались с православием. Более того, последнее под влиянием монаше­ ства постепенно усвоило аскетический ригоризм, усиливающий противопоставление Бога и мира. Православие в большей сте­ пени удалено от предшествовавших ему греческих или восточ­ ных мифов, нежели католицизм от античных пережитков .

Второе замечание. Ошибочно говорить о неподвижности православия, чье существование на самом деле сложно и раз­ нообразно. Однако за неловкой формулировкой о «неподвиж­ ности» смутно ощущается и подразумевается то, что для православия понятие Истории не обладает такой же субстан­ циональностью, как для католицизма. Православие прожива­ ет свою эмпирическую историю, не имеющую для него особой ценности. Напротив, История —фундаментальный элемент ду­ ховного существования римско-католической церкви. Среди 6 Время истории огромного корпуса патристической литературы есть множество греческих трактатов по Истории, однако первая философия Истории принадлежит латинянину, св. Августину .

Так, несмотря на сходство веры и догматики, католицизм и православие пошли разными путями, прежде всего разделен­ ные чувством историзма, концепцией Церкви, продолжающей в Истории дело Христово .

Как тут устоять перед искушением перенести это различие в ощущении времени за пределы христианства, вплоть до про­ тивостояния перед лицом Истории Рима и эллинизма?

Как справедливо считается, классическая Античность не испы­ тывала экзистенциальных терзаний Истории. Она не знала не­ прерывного исторического существования, от истоков и вплоть до настоящего дня. Внутри длительности она различала при­ вилегированные области, знание которых было полезно: свя­ щенные мифы о первых временах или эпизоды, дающие повод для моральных размышлений или для политических споров о наилучшем способе правления. За пределами этих привиле­ гированных, разрозненных областей все оставалось покрыто неким абстрактным мраком, как будто в промежутках между ними ничего не происходило или случались лишь незначитель­ ные события. Классическая Античность — за исключением Рима в той ограниченной мере, в какой он избежал влияния эл­ линизма, —не испытывала необходимости в ощущении непре­ рывности, связывающем человека в настоящем с чередой эпох, идущих от начала времен .

Идея тесной взаимосвязи человека и Истории: таков, в сущ­ ности, вклад христианства. При желании мы всегда можем сре­ ди запаса античной премудрости найти христианские истины, существовавшие до прихода христианства. Но там нет идеи исторического развития сакрального во времени, начиная с ис­ токов (прежде пребывавших в состоянии разрозненных, вне­ временных мифов) и вплоть до рождения Христа в определен­ ный день правления цезаря Августа, когда Ирод был тетрархом Галилеи. В прожекторах Истории жизнь Христа стала цент­ ральным эпизодом христианского чуда: Искупления, появле­ ния обновленного человечества, среди которого Церковь хра­ нит присутствие Духа Святого. Каждый миг существования христианина связан с этой грандиозной историей .

В этом смысле показательны попытки современных сто­ ронников исторической критики выявить под поверхностью первоначального христианства следы более древних мифов:

всякий раз им приходится лишать христианские символы их исторического характера. Не исключено, что и христианство порождает мифы, но это историзированные мифы .

Еще в большей степени историзация сказывается в эпоху Средневековья, в латинском христианстве. В дальнейшем ее несколько затемняют догматизм и морализм. Эволюция в сто­ рону догматизма проходит два решающих этапа: первый — появление в XIII веке томизма; второй, гораздо более важный, связан с Тридентским собором4 Даже сегодня проповеди по­ 5 .

средственных проповедников, с их устаревшими темами, за­ частую являют нам образ буржуазного благочестия конца XIX столетия: догматика, нравственность, практики. Аббатыдемократы сдабривают их еще и весьма смелым социальным анализом! Но почти никогда речь не идет о конкретной ис­ тории. История взяла дьявольский реванш, отправив христи­ анскую демократию в погоню за утраченным — на сей раз бесповоротно — временем! Христианская демократия думает обнаружить Историю под ложной маской Прогресса. Но в Сред­ ние века катехистическая теология еще не затемнила взгляд ве­ рующих на историческую перспективу, на деяния Господа и Его Церкви на всем протяжении времени. Тенденция к символиче­ ским истолкованиям вела, скорее, к дублированию истории естественных событий историей подразумеваемых мистических знаков .

Эта историко-теологическая перспектива по-прежнему су­ ществует, но, поскольку она позабыта верующими, ее следует ре­ конструировать, прибегнув к помощи археологов, чтобы рас­ шифровать каменные изображения и витражи наших храмов XII— XIV веков. Там мы с волнением обнаруживаем чудесную историю Мира, в которую были тогда погружены христиане .

Иконографический катехизис связывал их настоящее существо­ 4 Проходил в 1545-1563 гг .

вание с цепью времен; беспрерывная череда шла от последнего епископа, от святого, чьи мощи почитались в этом месте, вплоть до первого человека, проходя через представленные на стенах и витражах деяния Церкви и оба Завета. Ибо —таков урок готи­ ческой иконографии —священная История не заканчивалась ни на Пятидесятнице, ни на первых апостолах; эта История, бес­ перебойно продолжавшаяся от сотворения мира, сменялась неизменно открытой Историей Церкви. Епископы, апостолы, патриархи —эта связь постоянно подкрепляется такими иконо­ графическими параллелями, как Христос и ветхий Адам, Цер­ ковь и Синагога... На витражах хора и апсиды Реймского собо­ ра апостолы несут на своих плечах патриархов, тогда как ниже и сбоку за ними следуют епископы со своими церквями, короли с мечами и коронами. Стены храмов позволяют нам почувство­ вать природу средневекового благочестия в большей степени, не­ жели ученая теология или даже популярная литература, обра­ щенная к слишком локальным практикам. И это благочестие прежде всего являет собой благоговейное почитание Истории .

К фольклорной сфере чудесного, к сезонным мифам земледель­ ческого язычества христианская набожность добавляет чувство священного в Истории: in illo tempore46 .

И вся средневековая жизнь, разве не была она основана на историческом прецеденте, на памяти о прошлом? Ценилось лишь то, что уже было; отклонение от старинного обычая счи­ талось опасным новшеством. Ни одно человеческое общество никогда до такой меры не связывало свое нынешнее состояние с собственным представлением о Прошлом. И тем не менее этот обращенный вспять мир не знал литературной Истории на ма­ нер Фукидида или Тацита, как это было с эллинизмом, чья по­ вседневная жизнь не имела достаточно глубоких исторических корней. Здесь мы, конечно, снова возвращаемся к двусмыслен­ ности слова «История», которое одновременно обозначает и по­ зитивное знание, и экзистенциальное ощущение Прошлого .

Позитивное знание: таков случай античных историковморалистов и научной истории конца XIX и XX века. Подобные исторические реконструкции могут быть настолько точными, 4 «Во время оно» (лат.) .

насколько им это позволяет их технический инструментарий, но им недостает «духа времени» .

Экзистенциальное ощущение прошлого: таков случай Сред­ них веков, придававших сущностное значение воспоминанию — впрочем, тотчас же искажаемому. Сюда же относится повсе­ дневное, естественное существование небольших простейших сообществ, когда удается застать их до того, как они войдут в более сложные и абстрактные структуры. Эти сообщества са­ ми обозначают свое место во Времени, но во Времени, немед­ ленно подвергаемом искажению. Порой мы на собственном опыте сталкиваемся с этим чувством в наших семьях, в их со­ знании собственной истории. Конечно, существует семейная генеалогия, которая связана с областью позитивного знания .

Но это почти научный документ, который появляется лишь в те достаточно редкие моменты, когда к нему обращаются. Рядом с генеалогией существует традиция, устно, по крупицам пере­ даваемая от старых к малым, от старших к младшим, урывками, по воле случая, по ассоциации мыслей, пробудившихся воспо­ минаний. Это собрание анекдотов, портретов, рассказов, при­ близительно датируемых тем или иным поколением или привязкой к крупному историческому событию, скажем к Ре­ волюции или к 1870 году. Тем не менее это отнюдь не бес­ форменная груда: хотя их невозможно собрать в нечто целое, между ними существует глубокое единство, обеспечиваемое проживаемым настоящим. Ибо такая семейная История не от­ личается от семейного существования. Никто не думает о ней как об Истории в том смысле, который вкладывается в выра­ жение «История Франции». Именно поэтому так редко бывает, чтобы кто-то брался за ее создание. Тем не менее она является органической частью жизни семьи. Не существует семейной жизни без ежесекундного соскальзывания в воспоминания .

Однако это благоговейное отношение к минувшему никог­ да не имеет характера объективной реконструкции. Сколько бы ни было близким прошлое, память о нем всегда окрашена легендой, и известные своей правдивостью превосходные особы первыми начинают предлагать, не отдавая себе в том отчета, мелкие исторические подтасовки, приводящие факты в соот­ ветствие с духом легенды. Но именно так поступали и почтен­ ные фальсификаторы, авторы Константинова дара или псевдо­ декреталий!4 7 Действительно, каждое семейство спонтанно конструиру­ ет собственную Историю, чему мы можем быть свидетелями и сегодня, тем самым являя собой модель коллективной памя­ ти, близкой к средневековому пониманию Времени: для нее так же характерны эмоциональность, неточность и иллюзия .

Безусловно, отсылки к легендарному прошлому всегда при­ сутствовали в регулярных семьях. Но это были скорее апелля­ ции к мифическому происхождению, а не к непрерывной тра­ диции; к давно минувшему, а не к тому, что произошло вчера или позавчера. Необходимо признать, что Средние века принес­ ли с собой новый способ переживания Времени, который затем перекочевал в более сложные общественные структуры, но при этом остался одним из условий семейного существования. Тра­ диция, обычай, привычка... выражения неточные и двусмыслен­ ные в силу тех юридических и догматических значений, кото­ рые позже были к ним добавлены, и, тем не менее, они имеют особый обертон, неизвестный до средневековой эпохи .

Сделаем здесь короткую паузу и посмотрим, во что в Средние века превратилась История, на сей раз в узком смысле этого слова. Точнее, задумаемся о том, как стал возможен замысел, из которого потом вышла История Франции. Это означает ис­ следовать истоки традиционного разделения на царствования, остававшегося классическим вплоть до конца XIX века. Со­ временная наука приложила немало усилий для того, чтобы искоренить эту систему, прорастающую как сорняк и столь при­ вычную, что она по-прежнему сохраняется в названиях худо­ жественных стилей. Разграничение хронологических периодов играет чрезвычайно важную для истории роль, не только с точки зрения методологии, но и ее общего духа, философии .

Вольно или невольно, но именно так выражается отношение ко 47 Константинов дар — подделка VIII в., разоблаченная Лорен цо Валлой в 1440 г.; псевдодекреталии или ложные декреталии —фаль­ сификация IX в., ложно приписываемая Исидору Севильскому, изобличена Давидом Блонделем в 1628 г .

времени. Новые, более широкие и общие, рамки современной историографии свидетельствуют об определенном видении ми­ ра, равно как и об определенном состоянии знания. Именно по­ этому будет полезно вернуться к разделению на царствования и к его средневековым истокам .

Ни эллинистический, ни даже латинский мир не имел кон­ цепции всеобщей истории, связывающей воедино все времена и земли. При соприкосновении с иудейской традицией христианизованный Рим открыл для себя, что род человеческий об­ ладает совместной, всеобщей историей: важнейший момент, в котором угадывается начало современного понимания Исто­ рии; он датируется III в. н. э. Иудейские и христианские свя­ щенные книги не сводились к прорицаниям, заповедям, мифо­ логическим повествованиям, тем более к метафизическим раз­ мышлениям. Прежде всего это были книги по Истории. Они использовали некоторое количество хронологических событий, из которых одни были мифологическими, другие в большей сте­ пени историческими, но и те и другие в равной степени наде­ лялись священным смыслом. Ни одна другая религия, ни на Западе, ни на Востоке, не определяла себя по своим базовым текстам как Историю .

Выискивая в анналах иудейского народа указания на при­ ход Христа и миссию Церкви, патристическое толкование Вет­ хого Завета еще более усилило этот аспект: Господь не откры­ вает все таинства сразу и сполна. Он сообщает их понемногу по ходу Времени, которое становится центральным элементом Откровения. Несмотря на революционную новизну этот тип религиозной мысли вместе с Библией был воспринят среди­ земноморским миром. Прошлое перестало быть предметом обычного любопытства, поскольку теперь в событиях начали видеть способ, с помощью которого Бог являет себя Человеку .

Но, признавая за Историей религиозную значимость, христи­ ане-гуманисты распространили ее за пределы Израиля, на свою собственную классицистическую традицию, на все римское и эллинистическое прошлое. Именно это побудило их собрать все частичные истории и объединить их в одну целостную Историю. Мы сегодня плохо себе представляем, до какой сте­ пени это был грандиозный и опасный проект. Трудности про­ истекали и из его оригинальности, и из неточности хронологий .

Никогда ранее История не мыслилась как единство, значитель­ ная же часть документов содержала лишь фрагментарные дан­ ные, которые не поддавались не только синтезу, но и самому общему хронологическому сопоставлению. Как свести вместе эти тексты при отсутствии общей системы датировки? В них упоминалась эпоха основания Рима, фигурировали отсылки к Олимпиадам, годы консулатов или архонтатов, перечни ца­ рей Египта, Ассирии и Вавилона. В результате получалась чу­ довищная путаница, никто не пытался все расставить по поряд­ ку, поскольку ни у кого еще не было идеи глубинного родства между отдельными историями .

Итак, всеобщие истории III века представляют собой син­ хронизацию летоисчисления. Они свидетельствуют о трога­ тельном желании синхронизировать обрывочные хронологии, чтобы привести их в согласие друг с другом и с изложенной в Библии Священной Историей. Когда проглядываешь эти сводные таблицы истории Израиля со времен Авраама, Асси­ рии и Египта или же Израиля, Олимпиад, правлений македон­ ских царей и римской хроники, то становится очевидным их желание заставить весь свет существовать в ритме Божествен­ ного Откровения: это своего рода регрессивная апостольская миссия, евангелизирующая Историю задним числом .

Многочисленные тексты IV и V веков свидетельствуют о силе и упорстве таких попыток синхронизировать Библию и прошлое неиудейских народов. Прежде всего это относится к греческой «Хронике» Евсевия Кесарийского, в которой изла­ гается история мира с его сотворения до 324 года н. э.; св. Иеро­ ним перевел ее на латинский язык и продолжил вплоть до 290-й Олимпиады, 381 года Христова, тринадцатого года правления Валентиниана и Валента. Но труд Евсевия Кесарий­ ского и св. Иеронима существовал не в вакууме. Моммзен в «Monumenta Germaniae Historica»4 опубликовал ряд кратких 48 Собрание материалов по средневековой истории Германии, спер ва (до 1875 г.) издававшееся Обществом для изучения древнейшей немецкой историографии, затем выходившее под эгидой Прусской ака­ демии .

документов, свидетельствующих о том же желании: это кон­ сульские фасты, где годы, отсчитываемые от основания Рима, и имена консулов согласуются с датами, заимствованными из христианской истории (754 год от основания Рима, первый год Воплощения), и списками пап. Вслед за каталогом городских префектов идут «Depositiones episcoporum romanorum»49; а пе­ речень знаков зодиака с их атрибутами и благоприятными дня­ ми предваряет календарь праздников римской церкви: на восьмой день январских календ «natus christus in Betleem»5. 0 В этой альманашной куче, среди имен императоров, кратких заметок о римских провинциях, кварталах и тех монументах, которые там можно видеть, таблиц мер и весов, присутствуют и cursus paschalis51, фрагменты всеобщей Истории, своеобраз­ ные хронологические памятки: от Адама, первого человека, до потопа, который произошел при Ное, —столько-то лет. От по­ топа до Нина, бывшего первым ассирийским царем, —898 лет .

Далее компилятор дает списки правителей Ассирии и Лациума, тщательно сверяясь со св. Иеронимом, который был авто­ ритетом в этом вопросе. Далее он перечисляет римских царей и консулов, и тут св. Иеронима сменяет Тит Ливий. Ab urbe condita52 он доходит вплоть до 753 года, а затем, после Рожде­ ства Христова, до 519 года, на котором и заканчивает .

Другой автор аналогичной памятки-эпитомы («Epitoma chronicon»53 писал: «Romulus regnavit anno XXXVIII. Ejusdem ) autem regni achaz...»5 Снова эта потребность в синхронизации, синхронизации и универсализме, о чем свидетельствует вели­ 4 «Кончины римских епископов» (лат.), покрывает период с 255 по 352 гг. Описываемая Арьесом рукопись обычно именуется Хроно­ графом 354 г .

5 «Рождение Христа в Вифлееме» (лат.) .

5 Пасхальный круг (лат.) .

5 «От основания города» (лат.), каковое, согласно вычислениям Варрона, приходилось на 753 г. до н. э .

5 «Краткая хроника» (лат.), труд Проспера Аквитанского, описы­ вающая события до 455 г .

5 «Правлению Ромула XXXVIII лет. В его же правление Ахаз...»

(лат.) колепное заглавие (также из собрания Моммзена): «Liber generationis mundi»5 .

Раннее Средневековье знало Историю лишь в виде такой литературы о хронологических соответствиях. На протяжении долгого времени хронисты считали вполне достаточным про­ должать труд св. Иеронима. В отличие от античных прецеден­ тов, для них не существовало отдельных историй. Себя они вос­ принимали как компиляторов и продолжателей. Возьмем, к примеру, Григория Турского, который в конце VI века при­ нялся за свой труд, чтобы во времена, когда «изучение благо­ родных наук... пришло в упадок», «память о прошлом достиг­ ла разума потомков». Можно было бы счесть, что он ограни­ чится изложением того, чему сам был свидетелем или о чем слышал в своем окружении, то есть нигде ранее не приводив­ шихся фактов. Но нет, на протяжении всей первой книги он пе­ ресказывает св. Иеронима, начиная от создания Адама и Евы и вплоть до вавилонского пленения, до появления пророков и христианства. И тут он делает паузу: «Но чтобы не казалось, что мы имеем представление только об этом племени, народе евреев, мы вспомним [memoramus] об остальных царствах, ка­ кие они были и в какое время истории израильтян они суще­ ствовали [vel quail Israelitorum fuerint tempore]»5 .

И далее идут фразы такого рода: «Во времена же царство­ вания Амона в Иудее, когда евреи были уведены пленниками в Вавилон, у македонян царствовал Аргей, у лидийцев —Гигес, у египтян —Вафр, в Вавилонии —Навуходоносор, уведший ев­ реев в плен; у римлян —Сервий, шестой по счету» (1:17) .

Еще раз он останавливается, чтобы пояснить: «Доселе пи­ шет Иероним, а с этого времени и дальше —пресвитер Орозий»

(1:41). И заканчивает общим подсчетом лет: «Кончается первая книга, где описано 5596 лет, от сотворения мира до кончины святого епископа Мартина» (1:48). Попутно отметим, что если 5 «Родословие мира» (лат.) .

5 Первое предисловие Григория. Здесь и далее все цитаты из Гри­ гория Турского даются по переводу В. Д. Савуковой: Турский Г. Исто­ рия франков. Historia Francorum. М.: Наука, 1987. Римской цифрой обозначается книга, арабской — глава .

пересмотреть эти подсчеты, пользуясь цифрами самого Григо­ рия Турского, то окажется, что он надбавил почти тысячу лиш­ них лет!

Еще в XII веке —приблизительно в 1140 году —норманд­ ский историк Ордерик Виталий начинает свою «Церковную историю» кратким пересказом святого Иеронима и Орозия;

к своим источникам он также добавляет Библию, Трога Пом­ пея, Беду Достопочтенного и Павла Диакона: «Их рассказы — наша отрада». Сперва он излагает Священную историю вплоть до Пятидесятницы; затем римскую от Тиберия до Зенона. Да­ лее переходит к византийским императорам и к Меровингам .

Можно привести множество других примеров, что тогда не су­ ществует ощущения изолированности отдельных историй, по­ вествователь постоянно погружен во временную длительность .

Однако этот тип восприимчивости к Истории не привел к появлению собственно исторического мышления. Виной то­ му два обстоятельства, прекрасно очерченные Марком Блоком в его «Феодальном обществе» .

Первое —избыток солидарности между прошлым и насто­ ящим. Как это ярко сформулировал сам Марк Блок: «...общ­ ность между прошлым и настоящим скрывала контрасты и да­ же избавляла от необходимости их замечать»5. Отсюда эффект своеобразного «сплющивания» Истории. Человек XIII века представляет себе Карла Великого, Константина, Александра внешне и психологически похожими на современных ему ры­ царей. У скульптора, художника по витражам или по гобеле­ нам в мыслях не было показывать различия в костюмах. Это отнюдь не всегда объяснялось невежеством: посещение Девой Марией св. Елизаветы с западного портала Реймского собора свидетельствует о том, что временами они вполне умели рекон­ струировать прошлое и одевать персонажей по античной моде .

При желании художники находили способы индивидуализи­ ровать своих героев: так, они выделяли Христа и апостолов, об­ лачая их в условные одеяния, которые, по-видимому, являлись производными от античного костюма. Если же они не прибега­ 57 Блок М. Феодальное общество / / Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. Пер. Е. М. Лысенко. М.: Наука, 1986. С. 153 .

ли к индивидуализации, то потому, что не испытывали в том потребности. Им более ощутима общность времен, нежели их различие: таков их способ существования перед лицом Исто­ рии. Для нас он тем более интересен, поскольку прямо проти­ воположен широко распространенной современной позиции .

Отметим, что нынешнее царство исторического разнообразия порождает такие инстинктивные и весьма показательные реак­ ции, как отказ от местного колорита в религиозной живописи Мориса Дени и решение изображать евангельские сцены в со­ временных костюмах58 .

Таков первый плод наследия св. Иеронима, благоговейно сохраняемого и культивируемого в Средние века: небывало ин­ тенсивное ощущение взаимосвязи эпох. С этой точки зрения речь идет о чрезвычайно важном открытии, хотя собственно в историографии оно не дало результатов. Второе последствие оказалось куда менее плодотворно. Патристическая концепция всеобщей Истории, принимает ли она форму хронологии, как в случае св. Иеронима, или философии, как в случае св. Авгу­ стина, всегда приводит к провиденциалистским истолковани­ ям. События и их последствия интересны не столько сами по себе, сколько в качестве мистических знаков, в силу того мо­ рального назначения, которое им отведено в Божественном пла­ не! «О Божьем правлении» —таково название трактата Сальвиана, написанного около 450 года. Мы уже говорили о важном значении «О граде Божьем» св. Августина в историческом устройстве Запада вплоть до Боссюэ, до таких апологетиков на­ чала XIX столетия, как дон Геранже. История едина, и в ней за­ ложен один —теологический —смысл, совершенно очевидный в случае Священной истории, с большим трудом поддающийся обнаружению, когда речь идет о событиях, источником которых не было вдохновение (но разве История не является неизбеж­ но вдохновенной?); одно моральное значение. За внешней ви­ димостью историку следует искать заключенный в том или ином событии урок, определить его место в Божественном устройстве 58 Морис Дени был не только практиком, но и теоретиком религи­ озного искусства. В 1922 г. он опубликовал труд «Новые теории совре­ менного и сакрального искусства» .

мира. Ибо все выглядит так, как будто Господь одарил историков-провиденциалистов особым знанием Его намерений. Мы уже приводили в пример «О граде Божьем». В качестве до­ полнительного аргумента процитируем весьма близкий к нему случай Сальвиана, который видел в победе варваров орудие Божьего гнева, карающего позабывшее о своем долге римское общество, как когда-то Он карал Израиль: «Отчего Господь наш отдал во власть самых презренных из наших врагов гигантские богатства Республики и самые процветающие народы из нося­ щих имя римлян? Отчего, ежели не затем, чтобы мы явственно познали, что эти завоевания есть плод скорее добродетелей, нежели силы; затем, чтобы повергнуть нас и покарать, предав нас в руки презренных [Сальвиан отнюдь не является почита­ телем варваров и не признает за ними этнического превосход­ ства. — Ф. А]; затем, чтобы явить руку Божью, поставив над нами господами не самых отважных, а самых трусливых из на­ ших врагов» [Я цитирую по переводу 1834 года... —Ф. А] .

Стремление вычленить смысл Истории просуществует до­ вольно долго: оно живо и сейчас. Жозеф де Местр дал ему но­ вую жизнь, применив к Французской революции, этому ору­ дию Божьей мести. Он во многом способствовал политизации Истории, которая в широких теоретических дебатах стала играть роль арсенала доводов «за» и «против». В конце концов, моральные преувеличения, к которым сводилась эта филосо­ фия Истории, слишком хорошо подходили для ораторских упражнений. Поэтому каждый «ренессанс» сопровождается обесцвечиванием Истории, утратой ощущения существования во времени. Средневековые люди бывали хорошими наблюда­ телями вещей и нравов. Это прекрасно видно на примере ка­ лендарных скульптур, работ иллюстраторов-миниатюристов или эпических поэтов. Но эта жизнь эпохи отсутствует в соб­ ственно исторических текстах, чьи авторы ставили себе целью преподнести моральный урок или идти по стопам классических авторов. Нет никакой нужды ждать XVII века: «Жизнь Карла Великого» Эгинхарда датируется IX веком. При поверхност­ ном прочтении она может показаться почтительной и точной в своих описаниях. Однако последний из ее издателей, Луи Альфан, доказал, что Эгинхард взял за образец жизнеописание Августа Светония и, вместо того чтобы просто рассказать обо всем виденном и слышанном, перенес ее на свой материал5. 9 Все это не отменяет того, что в своем истоке Средневековье обладало чувством всеобщего характера Истории в этом упо­ рядоченном Господом мире и взаимной близости эпох. Это должно послужить отправной точкой для дальнейших наблю­ дений за изменением отношения ко Времени .

Вторая важная точка отсчета: дата празднования Пасхи, послед­ ний календарный пережиток среди общего краха позитивных цивилизационных ценностей, имевшего место в VI— VIII века .

Чаще всего идея упадка плохо поддается историческому анализу. При пристальном рассмотрении возникает впечатле­ ние, что это не более чем «глухое окно», существующее только ради столь необходимой для классицистической истории архи­ тектурной симметрии. Классицисты видели в течении време­ ни чередование периодов «величия» и «упадка». Даже сегодня мы с большим трудом избавляемся от такого взгляда на вещи, источника многочисленных ошибок и искажений. Так называ­ емые эпохи упадка представляют собой, по выражению Дани­ эля Алеви, периоды исторического ускорения, когда множатся признаки перехода от одной цивилизации к другой, когда не­ вооруженному глазу заметно противостояние двух структур6. 0 Эпохами упадка также именуют те моменты развития обще­ ства, когда оно отклоняется от классицистических канонов, определенных эллинизмом... или тем или иным представлени­ ем об эллинизме. Это слово должно быть исключено из наше­ го терминологического словаря .

Однако среди исторических эпох существует один-единственный период, когда это смутное понятие «упадка» обрета­ ет вполне конкретное и весьма драматическое значение: это два или три века раннего Средневековья между нашествием варва­ ров и каролингским ренессансом. Тогда действительно было ощущение, что сокровища веков и даже тысячелетий находят­ 5 Луи Альфан опубликовал свое издание труда Эгинхарда в 1947 г .

6 Свое «Эссе об историческом ускорении» Даниэль Алеви выпу­ стил в свет как раз в 1948 г .

ся под угрозой исчезновения. Валери заметил, что цивилизации смертны6. Но из их руин, из их плоти рождаются новые: никог­ да не существует окончательного разрыва, черной дыры, пол­ ной неспособности помнить, писать, передавать. Никогда: за ис­ ключением раннего Средневековья, когда практически исчезло даже то, что нас здесь интересует, —подсчет времени. Может ли сохраниться идея Истории, когда утрачено понимание времен­ ного деления? Примечательно, что, задумывая всеобщую исто­ рию, Евсевий Кесарийский и св. Иероним прежде всего хотели заняться подсчетами. Эти подсчеты могли быть ошибочными, но тут важно само намерение, которого было достаточно, чтобы осознать размеры того, что находится позади, чтобы появилось ощущение глубины, которого не существует при отсутствии хро­ нологических данных. Таков случай черной Африки, когда ислам не внедряет заботу о хронологии, систему датировки, ка­ лендарь Хиджры: иначе надо говорить не о чрезмерном сближе­ нии эпох, сглаживающем элементы различия, но об испарив­ шемся Прошлом, которое полностью уходит из сознания людей и поглощается вневременным фольклором (как мне кажется, вневременное качество свойственно любому фольклору) .

Раннее варварское Средневековье не достигает этого преде­ ла. В общем хаосе ему удается сохранить подсчет времени, по­ скольку литургическая необходимость с точностью определять дату Пасхи поддерживает различные техники астрономических вычислений, которые иначе были бы утрачены. Для той эпохи было первостепенно важно, чтобы Пасха отмечалась в правиль­ ное время, иначе нарушался весь литургический цикл, и нет ни малейшего сомнения, что в этот момент истории Церкви ли­ тургия —все еще близкая к своим живым истокам —была ос­ новной формой религиозного благочестия; тут даже мог про­ являться определенный формализм, который, с точки зрения современного мышления, кажется чистым суеверием. Важное значение, придаваемое литургии и ее смысловому наполне­ нию —тогда она была единственным катехизисом, —объясняет, почему определение сроков празднования Пасхи вызывало та­ 61 «Мы, цивилизации, —мы знаем теперь, что мы смертны» —фра­ за из эссе Поля Валерии «Кризис духа» (1919) .

кой интерес и служило источником оживленных споров. Люди того времени считали, что если в назначение этой важнейшей даты вкрадется ошибка, то их религия окажется под угрозой .

Однако настоящую сложность представляло соотнесение Пасхи — иудейского праздника по своему происхождению, который определялся по еврейскому лунному календарю, — и используемого на Западе юлианского календаря. Необходи­ мо было либо всякий раз прибегать к помощи специалистов, либо решить эту проблему раз и навсегда, на много веков впе­ ред составив сводные таблицы. Каждая страница такой табли­ цы вмещала девять лет, так что через двадцать восемь страниц можно было видеть совпадение иудейского лунного и римско­ го солнечного цикла .

Пасхальные таблицы хранились в религиозных общинах, особенно в аббатствах, будучи совершенно необходимы для бес­ перебойной литургической и в целом религиозной жизни. Бла­ годаря им концепция времени не исчезла вместе с крахом циви­ лизационных ценностей. Ибо, наперекор распространенным представлениям, та пелена забвения, которая окутала наследие Прошлого, затронула и аббатства —по крайней мере, в Галлии .

Когда при Карле Великом была проведена реформа системы письма и школ, то толчком к ней послужил страх, что дурной по­ черк переписчиков и их незнание латыни сделает невозможной точную передачу священных текстов, на аутентичность которых уже нельзя будет полагаться. Та же проблема с подсчетом Вре­ мени. Без регулярных пасхальных праздников, без подлинной Библии мир впадет в ничтожество и Бог его покинет. В обще­ стве VII и VIII веков пасхальные таблицы играли ту же роль, что консульские фасты в Риме. Даты правления варварских коро­ лей могли следовать прямо за императорскими, которые в свой черед нередко смешивались с консульскими. Но достаточно про­ листать Григория Турского или Псевдо-Фредегара и его ранних продолжателей, чтобы отдать себе отчет в практическом неудоб­ стве такого учета: «Третий год короля Хильдеберта, каковой был семнадцатым годом Хильперика и Гонтрана...»

Псевдо-Фредегар считает годы Хильдеберта с момента его воцарения в Бургундии, не заботясь о том, что тот также пра­ вил Австразией: «Четвертый год Хильдеберта в Бургундии...»

Хроникер находился тогда в Бургундии. Напротив, когда его продолжатель перебирается в Австразию, то отказывается от бургундского летоисчисления, чтобы следовать австразийскому. После смерти Дагоберта он ведет счет по годам короля Австразии Сигиберта, тогда как Хлодвиг6 правил Невстрией и Бургундией. Такое летоисчисление становилось все более сложным и запутанным для непривычного к цифровым аб­ стракциям мышления людей, которые буквально не умели счи­ тать. Поэтому они отказываются от системы точного обозна­ чения сроков правления даже тогда, когда воцарение Пипина Короткого несколько проясняет политическую ситуацию. По­ священная Пипину часть хроники Псевдо-Фредегара распола­ гает события во времени без особой точности и с пробелами .

И более не отсчитывает годы правления, в этом смысле делая шаг назад даже по сравнению с Григорием Турским. Он указы­ вает: «на следующий год», или «в то самое время», или «когда это происходило». Или вдруг уточняет: «на следующий год, то есть на одиннадцатом году его правления», но далее формула «на следующий год» повторяется вплоть до смерти Пипина .

В момент подведения итогов хрониста вновь озабочивают хро­ нологические подсчеты в духе св. Иеронима: «правил он двад­ цать пять лет», что на самом деле неверно (только шестнадцать, а если добавить к этому те годы, когда он был майордомом, то получится двадцать семь, а не двадцать пять). Разобраться решительно невозможно. Но это вовсе не смущает хрониста, который не чувствует потребности заменить ненадежный и за­ путанный подсчет царствований более простой системой исчис­ ления времени. Правда, компиляция Псевдо-Фредегара была создана в целях каролингской пропаганды, далеко выходивших за рамки простого желания сохранить память о минувших вре­ менах: с последним импульсом мы вновь столкнемся на неко­ тором удалении от этой столь отличной от нашей современной позиции. Отметим только, что Пипинид VIII века мог собрать прославлявшие его предков хроники, совершенно не заботясь о хронологических указаниях, не задаваясь вопросом, сможет ли читатель без труда понять последовательность людей и со

<

6 Хлодвиг II .

7 Время истории бытий. Для него все это было несущественно: такая задача про­ сто не ставилась .

Итак, эти хроники свидетельствуют об огромной хроноло­ гической путанице, которая по-прежнему сохранялась в конце VIII века. Но, если можно так выразиться, это были светские сочинения, то есть, несмотря на огромное количество чудес и хотя их авторами были клирики, они зарождались не в аббат­ ствах и не были связаны с заботами монастырской жизни .

Следовательно, мне кажется, что их безразличие к хроноло­ гии свидетельствует в пользу высказанной гипотезы, что имен­ но пасхальные расчеты сберегли идею временных измерений .

Продолжатели всеобщих историй V века, каковым хотел быть Григорий Турский (чей труд продолжает Псевдо-Фредегар), утратили ощущение размеренного течения Времени .

Эти хронисты —отнюдь не анналисты .

Первые анналы были монастырскими, и эрудиты дружно приписывают их происхождение сводным пасхальным табли­ цам. В посвященном Каролингам томе «Источников по истории Франции» Огюст Молинье пишет: «Неизвестные авторы пер­ вых монастырских анналов заботливо отмечали в своих пасхаль­ ных таблицах победы, походы и кончины новых властителей»6. 3 Можно представить, как это все происходило. Монастыри бережно хранили календари, позволявшие определить дату Пас­ хи. В них четко различались годы, что препятствовало возник­ новению путаницы: согласно религиозному и литургическому чину они следовали друг за другом от Рождества Христова .

Для нас важно подчеркнуть этот элемент различия. Имен­ но он стал залогом формирования нового состояния умов, не­ ведомого ни Григорию Турскому, ни, тем более, Псевдо-Фредегару. Вскоре монахи просто захотели усилить это различие за счет более конкретных упоминаний своего повседневного опы­ та. Год, уже индивидуализированный благодаря литургическо­ му циклу, начал характеризоваться и примечательными собы­ тиями: суровой зимой, сверхъестественным чудом, кончиной 63 Molinier A. Les sources de l’histoire de France: depuis les origine jusqu’en 1815 par A. Molinier, H. Hauser, E. Bourgeois. Premire partie, Des origines aux guerres d’Italie (1494). Paris: A. Picard et fils, 1901—1906 .

важной персоны и, все чаще и чаще, политическими происше­ ствиями —войнами .

Некоторые из этих трогательных своим простодушием ан­ налов собраны в «Monumenta Germaniae Historica»6. Их надо читать в оригинале, на их ужасающей латыни, дающей яркое представление об интеллектуальном уровне монахов. Однако глубина культурного падения еще раз подчеркивает важность этого анналистического модуса, позволившего сохранить пред­ ставление о времени .

Вверху слева написано: «Anni ab incarnatione Domini»6, 5 а ниже идут цифры: 764,765... Напротив каждой из них —пара строчек комментариев. Например: «764 —Hiems grandis et durus — Habuit rex Pippinus conventum magnum cum Francis ad Charisago»6. Неблагоприятное климатическое явление столь же важно, как и собрание франков. Чувствуется, что монах по­ ражен суровостью холодов: это главное событие года .

И далее:

«787 — Eclipsis solis facta est hora secunda 16 kal. Octobres die dominico. Et in eodem anno dominus rex Carlus venit per Alamaniam usque ad terminos Paioariarum cum exercitu»6. 7 Затмение в той же мере заслуживает упоминания, что и во­ енный поход Карла Великого. Причем с какой совершенно со­ временной точностью, неведомой политическим хронистам вроде Псевдо-Фредегара: оно произошло в воскресенье, в 16-й день октябрьских календ, около двух часов. Эта точность под­ разумевает привычку иметь дело с календарем .

«849 — Terrae motus. Walachfredus obiit»6. Смерть аббата и землетрясение — вот и весь год. Другие события большой истории оставлены без внимания .

6 См. выше сноску 48 .

6 «Годы от воплощения Господа» (лат.) .

6 «764 — Великий и тяжкий холод. Король Пипин держал боль­ шое собрание франков в Шаризее» (лат.) .

6 «787 —Во второй час 16-го дня октябрьских календ было затме­ ние. В тот же год господин король Карл прошел через Алеманию До границ баварцев с войском» (лат.) .

6 «849 — Землетрясение. Скончался Валахфредий» (лат.) .

Временами сухие и лаконичные записи окрашиваются эмо­ циями .

«841 —Bellum trium fratrum, ad Fontanos». Таков факт в чи­ стом виде; но писец взволнован, поэтому добавляет: «bellum crudelissimum inter fraters Hlottaricum»6 .

Важность метеорологических фактов, затмений, землетря­ сений не является специфической особенностью кратких запи­ сей монастырских анналов, но в целом характерна для литера­ туры того времени. Что тут следует особо выделить —и что мне кажется действительно новым, —так это анналистический мо­ дус и подразумеваемая им забота о хронологии. В эпоху Карла Великого (и это, безусловно, является частью «каролингского ренессанса») анналистический модус будет усвоен составите­ лями официальной истории, annales regit7, которые продолжат хронику Псевдо-Фредегара .

Всеобщая История и свойственное ей историческое истол­ кование мира, его созревания, сохранили для Средних веков идею истории рода человеческого. Необходимость вести счет дням, месяцам, годам, причем руководствуясь практичной си­ стемой, заставила вновь вернуться к представлению о течении времени, хотя это представление и отличалось от ранее суще­ ствовавшего .

В больших всеобщих историях Евсевия Кесарийского, его подражателей и продолжателей для летоисчисления исполь­ зуется система классификации и референций по эпохам прав­ ления: македонские цари, римские цезари... Эта хронологи­ ческая единица — правление — не была принята Средними веками, вернее, привычка к ее использованию быстро изжила себя. А экклезиастический календарь, ведущий счет от Вопло­ щения Христова, позволял измерять время, не прибегая к пу­ таным датам правления Меровингов. Кроме того, могущество светских властителей не так поражало воображение, как власть епископов и аббатов, живую память о которых окутывали ле­ 6 «Сражение трех братьев при Фонтенуа: жесточайшая битва меж­ ду братьями Лотаря» (лат.) .

7 Королевские хроники (лат.) .

генды, если только это не происходило еще во время их земно­ го существования. Чье воображение? Конечно, тех, кто только и может нам быть известен, — тех, кто умел писать, кто знал единственный язык —латынь, —на котором можно было пи­ сать, то есть воображение клириков .

Но во времена Григория Турского и, возможно, вплоть до грегорианской эпохи XI— веков клирики не составляли от­ XII дельного мира. Суровый целибат еще не отделил их повседнев­ ное существование от жизни других людей. Доказательство тому —один из анекдотов Григория Турского о распутном аб­ бате, который был убит обманутым мужем: «Да послужит этот случай для клириков предостережением, чтобы они, вопреки канонам, не вступали в общение с чужими женами, за исклю­ чением тех женщин, на которых не может падать подозрение в прелюбодеянии [praeter has feminas de quibus crimen non po­ test aestimari], ибо это запрещают и собственно церковный за­ кон, и все священные писания» (VIII: 19). Эта многочисленная, не имевшая четких границ масса должна была внушать свои мнения толпам верующих, посещавшим гробницы святых и их мощи. Как бы там ни было, во всех раннесредневековых тек­ стах вплоть до великих произведений каролингской историо­ графии в качестве важнейших персонажей выступали еписко­ пы и аббаты. Именно о них пишут, ими интересуются. Чтобы в этом убедиться, достаточно в первом томе Молинье («Источ­ ники по истории Франции». T. I. Ч. 1), посвященном ранней истории вплоть до Каролингов, подсчитать ссылки на источ­ ники. Всего их там 630, из них 507 (то есть 80%) — отсылки к житиям святых. Неважно, что эти жития имеют легендарный характер и чаще всего написаны по единому образцу, с одними и теми же чудесами и предзнаменованиями. 80% исторических текстов —биографии епископов и аббатов, поскольку практи­ чески все святые того времени были епископами и аббатами .

Напротив, сегодня, в современной церкви, канонизированные святые редко принадлежат к верхушке иерархии черного и уж тем более белого духовенства.. .

Когда повествование Григория Турского перестает быть всеобщей историей, то превращается в равной мере в исто­ рию епископов и историю франков. Главными поворотными пунктами Истории для него являются: сотворение мира, потоп, переход через Черное море, Воскресение Христово и смерть св. Мартина. Последний в его глазах куда более важен, чем Константин, не говоря уже о Хлодвиге, не слишком достойном инструменте Божественного провидения. В то время как св. Мартин —«наше солнце» и Галлия освещена «новыми луча­ ми сего светильника» (1:39). История, которую мы бы назвали Новой, начинается со св. Мартина. До него идут св. Дионисий, св. Сатурнин, св. Урсен, проповедники Евангелия и первому­ ченики, принадлежащие к Истории достопамятных времен, известных по давним воспоминаниям. Вслед за кратким очер­ ком всеобщей истории (книга I), книга II начинается с прямых восприемников св. Мартина на епископской кафедре Тура .

О франках речь заходит лишь между прочим, и приходится признать, что известно о них не так много. После исторической справки о франках и их приходе в Галлию начинается парал­ лельный рассказ о первых известных франкских королях и история турских и клермонских епископов. С книги III, где представлено царствование Хлодвига, повествование становит­ ся тем более плотным, чем ближе мы к современным Григорию событиям. Но предпочтение всегда отдается церковным мате­ риям: смещению или назначению епископов, синодам, тем бо­ лее что церковная жизнь была тесным образом переплетена с жизнью королей: перед нами своеобразный цезаропапизм .

Тем не менее в книге X Григорий Турский вновь делает паузу и возвращается к систематическому, последовательному изложению истории Турского архиепископства от первого епи­ скопа Гатиана, затем св. Мартина, который был третьим, и, на­ конец, «девятнадцатым епископом был я, недостойный Григо­ рий» (Х:31). В книге I, где дан общий хронологический очерк мировой истории, он уже четко обозначил момент написания «истории франков»: «В двадцать первый год нашего епископа­ та, седьмой год Григория, папы римского, тридцать первый год короля Гонтрана, девятнадцатый Хильдеберта». История с VI по VIII век прежде всего предстает как перечень деяний епи­ скопов и аббатов. Это важная модификация исторического чув­ ства. Начиная с Евсевия Кесарийского История не перестава­ ла быть священной. Однако она обращала мало внимания на биографические аспекты и в основном стремилась вписать язы­ ческую Историю в провиденциальный план. Священная Исто­ рия перестала быть исключительно историей иудеев, чтобы стать историей мира .

Но дух больших хронологических систем был постепенно утрачен. Усилия по их сохранению, предпринятые в VIII веке англосаксами в лице Беды Достопочтенного или итальянцами в лице Павла Диакона, оказались тщетными. И если предисло­ вия к историческим повествованиям по-прежнему отсылали к истокам, то это была скорее стилистическая конвенция .

Упадок резко усилился в X столетии и продолжался вплоть до XII века: Франция утратила чувство всеобщего характера Исто­ рии. Это было следствие сужения географического кругозора, а также отсутствия попыток увидеть за переплетением собы­ тий руку Провидения. Ткань светской Истории перестала быть интересна даже с точки зрения провиденциалистских истолко­ ваний .

С этого момента История перестает быть Священной, что­ бы стать Житием святых, что отнюдь не одно и то же. Речь теперь идет не о сакральном во времени, но о сакральном вне мира. Рассказывая о чудесах и предзнаменованиях — свиде­ тельствах святости героя, биограф-агиограф вынужден прежде всего выделять трансисторический аспект этих сверхъестест­ венных явлений: еще один признак размывания исторического чувства, о котором мы говорили в связи с монастырскими «бор­ товыми журналами». Поэтому с точки зрения нашего предмета каролингский ренессанс интересен не столько своими (обречен­ ными на неудачу) попытками вернуться к всеобщей Истории, сколько реабилитацией светских исторических материй. Через голову агиографии, провиденциалистских истолкований и даже классического морализма Каролинги возрождают древнейшую, лежащую у истоков письменной Истории традицию фиксации деяний военных предводителей. Вместе с ними возрождается стремление древних империй сохранить память о замечатель­ ных событиях, ставших основой их славы .

Начало этому предприятию положил Хильдебранд, брат Карла Мартелла. Благодаря ему были собраны и продолжены локальные бургундские и австразийские хроники, с XVI века именуемые хрониками Фредегара, в которых, как мы уже отме­ чали, отсутствовало понимание хронологии. Действительно, речь шла не о сохранении последовательности времен, а о фиксации королевской традиции, первой утвердившейся на развалинах Римской империи. Итак, Псевдо-Фредегар состоит из ряда хро­ ник, расположенных стык в стык для создания эффекта истори­ ческой непрерывности.

Среди них специалисты различают:

1. Краткий пересказ Григория Турского, служащий им свое­ образным вступлением .

2. Бургундскую хронику, охватывающую период с 585 по 642 год и принадлежащую по крайней мере трем разным авто­ рам. Вот образчик этого повествования: «На восьмой год прав­ ления [в Бургундии] у Теодориха от наложницы родился сын, нареченный Хильдебертом. Синод собрался в Шалоне и поме­ нял епископа Вьеннского. В этот год солнце было скрыто. В то же время франк Бертоальд был майордомом Теодориха. Это был человек добрых нравов, мудрый, осторожный, отважный в бою и верный данной клятве» .

3. В VII веке хроника перемещается в Австразию под эгиду Пипинидов. Стараниями Хильдебранда, брата Карла Мартел­ ла, ее переписывают, сохраняют и продолжают вплоть до 752 го­ да, когда на престол всходит Пипин Короткий: «До сего места славный граф Хильдебранд, дядя короля Пипина, повелел с ве­ личайшим тщанием записать историю деяний франков» .

Сюда же относится жизнеописание Пипина Короткого, на­ писанное Нибелунгом, сыном Хильдебранда и кузеном короля:

«Последующее написано по повелению славного воина Нибелунга, сына Хильдебранда». Как будто эта младшая ветвь ко­ ролевского дома специализировалась на семейной истории .

Таким образом, собрание Фредегара состоит из древних хроник (всех, какие можно было отыскать) и официальной историографии .

Труд Хильдебранда и Нибелунга с большей долей последо­ вательности продолжают начатые по повелению Карла Вели­ кого «Королевские анналы», на протяжении долгого времени ошибочно приписывавшиеся Эгинхарду. Как утверждает Луи Альфан, нет смысла выделять в них те или иные произвольные сегменты, хотя некоторые специалисты это делают. Запомним только, что время отсчитывается от Воплощения и повествова­ ние придерживается строго анналистического модуса: «anno 741». В этом хронологическом кадре —неизвестном Фредегару и, без сомнения, под влиянием англосаксов заимствован­ ном из монастырских анналов —хронисты разрабатывают исто­ рию королевских войн. Их рассказ посвящен прославлению героев, чьи подвиги важно было сохранить. Эта официальная и светская история (светская несмотря на то, что пишут ее кли­ рики и она наполнена христианскими представлениями о чу­ десном) имеет два существенных аспекта, один династический, а другой военный: великие свершения предков подобает за­ креплять на бумаге. В этой потребности проявляется, как мне кажется, новое отношение ко времени, которое внесет свой вклад в формирование ментальности, остававшейся типичной для всего Старого порядка и даже, отчасти, для наших дней — в той мере, в какой современная ментальность является вос­ приемницей той, которая существовала двести лет тому назад .

Имя ей традиция. Начиная с IX века, одновременно с форми­ рованием феодального порядка, в текстах все чаще и чаще встречаются упоминания предков и их доблести. Чтобы добить­ ся общественного признания, человек должен был иметь пред­ ков, причем предков, отличавшихся легендарной отвагой. Это представление проходит сквозь века и, несмотря на различие между эпохами, придает Старому порядку свойственную ему окраску: Монтескье назовет его Честью .

В феодальные времена такое почитание прошлого входило в ценностную систему семей, связанных отношениями оммажа. Но его исток, по-видимому, связан с практикой существо­ вания в Австразии майордомов, когда они еще не были воспри­ емниками цезарей: к исполнению королевских обязанностей их предназначала в большей степени военная доблесть, нежели ко­ ролевское помазание. Традиция всегда имеет династический и военный, но прежде всего королевский характер. Официаль­ ная историография Каролингов основала королевскую тради­ цию там, где потерпели неудачу наследники Хлодвига .

Однако эта трансляция королевских свершений преры­ вается, по крайней мере в виде ученого повествования на пер­ гаменте. «Королевские анналы» не имеют продолжателей .

Так первая попытка упорядочить Историю по королям и их войнам не получает развития .

Мы имеет привычку сводить Историю к циклическому че­ редованию подъемов и падений, которые соответствуют по­ литическим превратностям, поэтому нас не слишком удивляет исчезновение большой королевской хроники: мы склонны объяснять его упадком Каролингов и наступлением новой эпохи варварства, симметричной той, что имела место в VI и VII веках. Однако в IX и X веках практика историописания не прерывалась, и в текстах этой эпохи трудно обнаружить чтото похожее на примитивный язык и варварское невежество мо­ настырских анналов, из которых мы выше привели несколько цитат. Напротив, упоминания классической Античности свиде­ тельствуют о знании литературных текстов, вновь обретенном при Карле Великом и уже более не утрачиваемом. В «Истории в четырех книгах» Рихера, написанной между 883 и 995 годом, современного читателя смущает не столько варварство, сколь­ ко риторика и отделка под античность .

Здесь было бы неуместно ссылаться на слишком простую идею упадка и ослабления каролингской династии. Почему этот довод должен обладать большим весом в случае истории, пи­ санной на латыни, чем в случае эпопеи на народном языке, в ко­ торой немалую роль играют события IX— веков? Ответ надо X искать в другом месте .

Каковы основные исторические тексты IX— веков, пред­ XI шествовавшие первым историям крестовых походов, если оста­ вить в стороне нормандские хроники?

Вот «Деяния Дагоберта», но это не история Дагоберта-короля, а панегирик Дагоберту-основателю аббатства Сен-Дени, приблизительно в 832 году сочиненный одним из его монахов, который использовал известные тексты Фредегара и жития свя­ тых. Главный интерес тут представляют подробности, извлечен­ ные из грамот и хартий аббатства, это обращение к важным исто­ рическим источникам для сохранения привилегий общины .

Флодоард был автором «Истории Реймской церкви», за­ канчивающейся 948 годом (умер он в 966 году), и каноником той самой церкви, чья история им написана.

Он начинает так:

«Не имея другого намерения, как написать историю утвержде­ ния нашей веры и рассказать о жизни отцов нашей церкви, я не считаю необходимым искать создателей или основателей на­ шего города, ибо они ничего не сделали для нашего вечного спа­ сения, напротив, оставили нам запечатленными в камне следы их заблуждений», — интересный способ разом разделаться с языческой Античностью и со светской историей. Он излага­ ет житие св. Ремигия, как это делали и биографы предшеству­ ющего столетия, затем следует череда епископов с особым упо­ ром на Хинкмара, и пересказ епископальных посланий. Другое сочинение того же Флодоарда, написанное в теперь уже тради­ ционной форме анналов, включает в себя наиболее приме­ чательные факты местной хроники и, время от времени, более отдаленных областей. В Реймсе прошел град величиной с ку­ риное яйцо. В этот год не было вина. Норманны разграбили Бретань, Венгрию, Италию и часть Франции. В 943 году в окрестностях Парижа была сильная гроза и поднялся такой ураган, что не устояли стены старого дома, который обрушил­ ся на своего хозяина. Черти под видом всадников разрушили соседнюю церковь и посбивали свечи. Как кажется, в текстах этой эпохи значительно чаще, чем ранее, фигурируют черти, принадлежащие к фольклорным представлениям о чудесном .

Хельгод был монахом аббатства Флери-сюр-Луар, сегодня Сен-Бенуа-сюр-Луар. Он составил жизнеописание благодете­ ля аббатства короля Роберта, которое в той же мере панегирик св. Бенедикту, что «Деяния Дагоберта» — панегирик св. Дио­ нисию. Ни слова о событиях, но множество поучительных фак­ тов, чудес, милостей .

Когда Аббон рассказывает об осаде Парижа норманнами (885— 887), то его заботит не столько этот факт светской или королевской истории, сколько его влияние на аббатство СенЖермен. Это один из эпизодов истории св. Жермена .

Рауль Глабер (985—1047) более амбициозен. Он хочет по­ полнить всеобщие истории, прервавшиеся на Беде Достопоч­ тенном и Павле Диаконе. Ему известно, что история является источником моральных поучений: «Для каждого человека — превосходные уроки благоразумия и осмотрительности». «Мы предполагаем припомнить тут всех великих людей, которых мы могли знать сами или по надежным сведениям и которые, начи­ ная с года 900 от Воплощения всесотворяющего и всеживящего Слова и вплоть до наших дней, отличились своей преданно­ стью католической вере и законам справедливости». На самом деле из всего мира ему известна лишь Бургундия, он несведущ в хронологии и в периодизации по эпохам правления и любит давать длинные списки чудес и предзнаменований. Никакого сравнения с каролингскими анналами .

Еще в середине XII века история аббатства Везеле следует предшествующей модели монастырской, местной хроники .

Монастырские анналы, истории церквей, соборов и аб­ батств, биографии епископов или аббатов, панегирики основа­ телям: История вновь сделалась безразлична к королевской кон­ струкции, без сомнения, это один из аспектов географического деления, которое, если использовать выражение Марка Блока, характеризует этот «первый феодальный период». Опять-таки, это отнюдь не невежество. Эти тексты зачастую более увлека­ тельны для современного читателя, нежели более ранние или более поздние повествования, поскольку их авторы безразлич­ ны к общей Истории, к событиям большой политики и откры­ ты наблюдениям за современными им нравами. А это столь редкостный феномен для историков нашей нации! У них мы находим богатый урожай любопытных представлений о сверхъ­ естественном, фольклорных черт, свидетельством чему пораз­ ительный рассказ Тальберта из Брюгге об убийстве графа Фландрского в 1127 году. Это — предвестие знаменитых хро­ ник, таких как хроника Жуанвиля, которые единственные заво­ евали себе место в литературной истории и представляют собой свидетельства эпохи, выполненные смелыми наблюдателями .

Тем не менее это не «королевская» и даже не «феодальная»

историография. Она не интересуется деяниями вельмож, если только они не принимают участие в жизни церквей и аббатств .

В ней мы видим закат идеи семейной традиции. Закат непол­ ный: в тот момент, когда латиноязычная история оставляет без внимания семейные и королевские традиции, они начинают пи­ тать новый литературный жанр —эпические песни .

Мы не будем здесь погружаться в лабиринт дебатов, разрос­ шийся вокруг проблемы происхождения эпических песен. Со­ временные специалисты сделали по этому поводу ряд ценных наблюдений. Они в целом пришли к согласию, что создание первых эпопей следует отнести к XI и X столетиям, хотя самые ранние их записи датируются серединой XII века. Отказавшись от слишком категорических суждений Бедье7 или несколько смягчив некоторые его идеи, медиевисты, по-видимому, склон­ ны теперь признавать, что шансон де жест имеют единый ис­ точник, причем не монастырский, а светский —народный или сеньоральный. На ум приходят те самые баллады на народном языке, о чьем существовании (но не о содержании) известно по весьма скупым указаниям: так, например, один Орлеанский епископ в IX веке запрещал своим клирикам исполнять «про­ стонародные песни». Без сомнения, именно эти баллады, а не латиноязычные анналы сообщили эпическим песням наиболее древние исторические черты, особенно те, которые касаются истории Карла Великого и его восприемников IX века .

С другой стороны, тот факт, что в качестве резиденции дво­ ра обозначен Лаон, позволил Фердинанду Ло отнести фикса­ цию этих сюжетов к X веку, когда окрестности Лаона стали при­ ютом последних из каролингских королей. События X века внесли изменения в предшествующие традиции: к примеру, Рене Луи, автор ученого труда о Жераре Руссильонском, при­ знает, что у истоков сюжета находился некий Жерар, граф Вьеннский, который около 871 года взбунтовался против Кар­ ла Лысого7. Но в X веке поверх этого прототипа последователь­ но накладываются два других персонажа: сперва герой, отстаи­ вающий независимость Бургундии на манер Бозона, затем легендарный граф Руссильонский, —и все ради прославления одного из исторических графов Руссильонских, жившего при­ близительно в 980— 990 годы .

7 Подразумевается полемика, вызванная трудом Жозефа Бедье «Эпические сказания. О происхождении шансон де жест» (1908— 1913), в котором он предлагал рассматривать эти тексты как продук­ ты индивидуального творчества .

7 Louis R. Girart, comte de Vienne, dans les chansons de geste: Girart de Vienne, Girart de Fraite, Girart de Roussillon. Auxerre: aux bureaux de «P Imprimerie moderne», 1947 .

Таким образом, первые редакции или окончательные фик­ сированные варианты относятся к XI веку, но зачастую мы рас­ полагаем только их более поздними версиями, как правило, не­ сущими в себе следы изменений и замен .

Как бы то ни было, с самого начала героические песни под­ питываются королевской и сеньоральной традицией и проти­ востоят современной им историографии, в особенности цер­ ковной и монастырской. Эпохи их формирования отсылают к (неважно, историческим или легендарным) эпизодам из жиз­ ни образцовых воинов, как правило в династических целях .

Или в них воспеваются подвиги королей, более или менее сли­ вающихся с фигурой Карла Великого, как это происходит в «Песне о Роланде»; порой в них отражается привязанность к каролингскому роду, который был предан вероломными баронами. Или же они прославляют враждебных королям вель­ мож, таких как Жерар Руссильонский или Вильгельм Корот­ коносый, и высмеивают монарха, как в «Коронации Людови­ ка». Похоже, что династические и героические традиции, чье присутствие в официальных каролингских анналах мы отме­ чали выше, уходят из латиноязычной историографии, чтобы найти приют в народных и рыцарских балладах, в вернакулярных песнях жонглеров и, наконец, в фиксированных сюжетах героических песен .

Итак, при посредстве эпических песен История становится частью литературы на разговорном языке; и именно под этим ле­ гендарным обличьем она превращается во всеобщее достояние .

Точнее говоря, в случае Франции она является порождением ка­ ролингского легитимизма и способом передачи памяти о пред­ ках: героической и династической традицией. Идея семейной традиции, на время исчезнувшая из латиноязычной ученой исто­ рии, продолжает существовать в форме эпической песни .

И это в высшей степени примечательно, поскольку возни­ кает вопрос: если бы эпическая песня не сохранила и не про­ несла сквозь время эти династические и героические сюжеты, то не обладали бы XII и XIII века совершенно иным сознани­ ем Истории? Марк Блок подчеркнул эту средневековую пута­ ницу между Историей и героической песней. Еще в XIII веке, в эпоху Генриха II Плантагенета, шансон де жест считались аутентичными документами. И долгое время, вплоть до XV ве­ ка, многие знатные семьи и даже аббатства пытались связать свою родословную с одной из известных героических песен .

Так, бургундский дом использовал в пропагандистских целях вариант песни о Жераре Руссильонском XIV века, написанный александрийским стихом, который один монах из Пуатье на­ пичкал бургундскими именами. Затем по приказу Филиппа До­ брого она была переложена прозой и распространялась в сокра­ щенном виде. В XVI веке (и после, в 1632 и 1783 гг.) выходят печатные издания песни о Жераре .

Тем не менее среди ученых латиноязычных исторических сочи­ нений X— веков существует одно исключение: в нем нет XI слишком узкой локализации, свойственной текстам того време­ ни, и оно имеет отношение скорее к династическому и героиче­ скому модусу шансон де жест. Это труд Дудо из Сен-Квентина «О нравах и деяниях первых герцогов Нормандии», созданный где-то между 960 и 1043 годами, который послужил основой для последующих историков Нормандии. Действительно, в истории средневековой историографии Нормандия занимает важное место: по-видимому, возрождение исторического жанра в XII ве­ ке было обусловлено теми первыми шагами, которые предпри­ няли нормандские историки, равно как и расширением гори­ зонтов, произошедшим во время крестовых походов. Влияние крестовых походов на Историю хорошо известно, и настаивать на этом факте бесполезно. Вместо этого мы хотели бы более под­ робно рассмотреть феномен нормандской историографии. Был ли он всецело обусловлен успехами герцогства в сфере полити­ ческой и экономической организации? В таком случае почему способом выражения этой цивилизации стало появление исто­ рического сознания, тогда как в рамках других, порой самых яр­ ких цивилизаций, как те, что существовали на юге Франции, расцветало право, медицина, лирическая поэзия, но не было ни истории, ни теологии? На историографической карте XI— XII веков к югу от Луары нет никаких отметок, тогда как ими изобилует северо-восток (область контактов с Германией, где История, в том числе и всеобщая, никогда не была полностью забыта) и запад, то есть Нормандия .

Если сравнивать Дудо с текстами той же эпохи, проис­ ходившими из Шампани, Бургундии и пр., то нельзя не ощутить всей оригинальности нормандских сочинений. Это история народа, сохранившего память о своих истоках, перемещениях, обычаях, который, несмотря на уже давнюю ассимиляцию во франкский мир, не утратил чувства своего почтенного свое­ образия. Это весьма редкое явление для раннего Средне­ вековья, когда этнические различия недолго удерживались в коллективной памяти. Так, у Григория Турского нет ни ма­ лейших следов противостояния германцев и галло-римлян: он говорит о племенных качествах как о банальных личных харак­ теристиках. С начала XI века —или, точнее, еще и в эту эпоху — норманны знали, что у них есть собственная, отличная от франкской история, которую они при случае довольно пате­ тически воспевали. Дудо перемежает прозу поэтическими фрагментами. В одном из них, обратившем на себя внимание публикатора Жюля Лэра, он взывает к франкам: «О, Франкия, некогда кичившаяся победой над столькими поверженными на­ родами; ты предавалась святому и благородному труду... И вот ныне ты распростерта на земле, сидишь на своих доспехах удив­ ленная и растерянная... Возьмись за оружие, устремись скорее в бой, ищи, что спасет тебя и твоих. Терзайся стыдом и раска­ янием, сожалением и ужасом перед лицом своего преступле­ ния. Внемли велению Господа твоего. Вот другой народ грядет к тебе из Дании, и его неутомимые весла быстро рассекают волны. Долго в многочисленных боях будет он осыпать тебя сво­ ими грозными стрелами. Неистовый, он повергнет во прах тысячи франков. Наконец заключен союз: наступает мирная тишина. Тогда этот народ вознесет к небесам твое имя и твою власть. Его меч поразит, покорит и разобьет не желавшие по­ коряться тебе гордые народы. О счастливая Франкия! трижды, четырежды счастливая! приветствуй его, трепеща от радости, приветствуй его, о вечная»7 .

73 Арьес цитирует французский перевод Жюля Лэра, который, в свой черед, приводит этот отрывок в предисловии к своему изданию Дудо (Dudone Sancti Quintini. De moribus et actis primorum Normanni ducum .

Nouvelle dition pub. par Jules Lair. Caen, 1865. P. 102; курсив Арьеса) .

Таким образом, клирик X— веков прекрасно видел мас­ XI штаб такого исторического события, как приход норманнов в западную Невстрию. Он не принижал его до уровня одного из многих эпизодов и не романтизировал в качестве занима­ тельного приключения. Он различает и противопоставляет пле­ мена (progenies) норманнов и франков .

Дудо начинает свой рассказ не с первых герцогов, чьим офи­ циальным историографом он выступает. Он берет раньше: нор­ манны происходят не из Невстрии. У них куда более древняя история, восходящая к баснословным временам, когда они оби­ тали на берегах Северного моря, в труднодоступных краях: это даны, которых автор, стараясь не отступать от классической географии, идентифицирует с даками. Речь идет о традиции, передававшейся изустно вплоть до ее фиксации Дудо. Попут­ но ее расцвечивают образованные клирики: происхождение норманнов, как и франков, должно быть связано с Энеем и его потомками. У франков — Франсион, у норманнов —Антенор .



Pages:   || 2 | 3 |



Похожие работы:

«Межконфессиональный диалог в пространстве городской культуры Кубани и Причерноморья (вторая половина XIX — начало ХХ века)* КТИТОРОВ Сергей Николаевич Кандидат исторических наук, доцент кафедры всеобщей и отечественной истории Армавирской государствен...»

«УДК 303.446.4:36-057.87(470+471)“191/200” https://doi.org/10.24158/fik.2018.11.18 Рыболова Елена Анатольевна Rybolova Elena Anatolyevna кандидат исторических наук, PhD in History, старший преподаватель кафедры гуманитарных, Senior Lecturer, Department of Humanities, социальных и правовых дисциплин Social...»

«УДК: 008-027.21 Федорова Марта Ивановна Представления о душе и бессмертии в духовной культуре селькупов Специальность: 24.00.01 -теория и история культуры АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата культурологии 2 8 0КТ 2010 Санкт Петербург 2010 г. Работа выполнена на кафедре этнокулыурологии ГОУ ВПО "Российски...»

«Евразийское B1 (19) (11) (13) патентное ведомство ОПИСАНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ К ЕВРАЗИЙСКОМУ ПАТЕНТУ (12) (45) (51) Int. Cl. E21B 43/08 (2006.01) Дата публикации 2010.08.30 и выдачи патента: B07B 1/46 (2006.01) (21) 200801927 Номер заявки: (22) 2006.08.08 Дата подачи: УСОВЕРШЕНСТВОВАННЫЙ ГРОХОТ (54) US-A1-2002000399 (31) 203/KOL/06 (56) WO-...»

«ISSN 2075 – 9584 Маркази тадиоти стратегии назди Президенти умурии Тоикистон ТОИКИСТОН ВА АОНИ ИМРЗ Центр стратегических исследований при Президенте Республики Таджикистан ТАДЖИКИСТАН И СОВРЕМЕННЫЙ МИР Center for Strategic Research under the President of the Republic of Tajiki...»

«Жутовский Вадим Евгеньевич Государственное бюджетное образовательное учреждение города Севастополя Средняя общеобразовательная школа №47 МЕТОДИЧЕСКИЕ РЕКОМЕНДАЦИИ К РАЗРАБОТКЕ И ПРОВЕДЕНИЮ ИГРЫ "ИСТОРИЧЕСКИЙ ТУРНИР" ВВЕДЕНИЕ...»

«ОГЛАВЛЕНИЕ Введение..2 Глава 1. Культурно-исторические аспекты традиционного китайского театра..12 1.1 История развития традиционного китайского театра.12 1.2 Структура и традиции китайского театра.19 1.3 Китайский театр и гендер..23 Глава 2. Художественно-стилистические...»

«ПЕРУ & ЧИЛИ Комбинированный тур по археологическим жемчужинaм Перу и посещение таинственного острова Пасхи 14 дней / 12 ночей с 29.12.2016 по 11.01.2017 Групповой тур по Перу и Сантьяго с русскоговорящими гидaм...»

«Центр научной политической мысли и идеологии (Центр Сулакшина) С.С. Сулакшин, В.Э. Багдасарян, Т.И. Волошинович, А.А. Гаганов, А.С. Дегтев, Л.И . Кравченко, Н.А. Хвыля-Олинтер, Н.И. Шишкина Москва Наука и политика Центр научной политической мысли и идеологии Партия нового типа Настольная научно-учебна...»

«Климова Светлана Борисовна ОБРАЗ РОССИИ В СОВРЕМЕННОЙ АНГЛИЙСКОЙ КУЛЬТУРЕ: СТАРОЕ И НОВОЕ В статье исследованы основные тенденции в восприятии и изображении России в современной английской культуре на мат...»

«Информатизация музейного дела в Узбекистане. Вопросы создания электронного каталога экспозиции Государственного музея истории Узбекистана М. С. Мухамедова – доцент Национального института художеств и дизайна, научный сотрудник Государственного музея истории Узбе...»

«ИСТОРИЯ УДК 94(4) МЕДЕПЛАВИЛЬНЫЕ ЗАВОДЫ ОСОКИНЫХ НА ЮЖНОМ УРАЛЕ © Г. Ф. Фаткуллина Башкирский государственный университет Россия, Республика Башкортостан, 450076 г. Уфа, ул. Заки Валиди, 32. Тел.: +7 (927) 348 73 21. Email: Gulnara.fanavievna@gmail.com В статье рассматривается история трех медеплавильных заводов горнозаводчи...»

«СОДЕРЖАНИЕ Пояснительная записка I. 3 Цель, задачи II. 5 Календарно-тематический план III. 6 Содержание программы IV. 28 Годовой календарный учебный график V. 29 Организационно-педагогические условия реализации VI. 29 программы VII. Планируемые результаты 31 VIII. Оценочные и методические материалы 33...»

«Андрей Ильин “ШКОЛА ВЫЖИВАНИЯ” Школа выживания в условиях экономического кризиса ГЛАВА ПЕРВАЯ Безработица, или Как найти себе применение во времена великих депрессий Здесь я упомяну лишь основные проблемы, с которыми неизбежно сталкивается...»

«Публикуется на условиях лицензии Creative Commons Attribution Non-Commercial Шелудякова О.Е. (Екатеринбург) КАНТАТЫ К 300-ЛЕТИЮ ДИНАСТИИ РОМАНОВЫХ В КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ ЭПОХИ В ГАРФ содержится значительное количество произведений, посвященных Госу...»

«БАДАНОВА Татьяна Алпыевна СЛОВЕСНОЕ УДАРЕНИЕ В АЛТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ В СОПОСТАВИТЕЛЬНОМ АСПЕКТЕ Специальность 10.02.20 – Сравнительно-историческое, типологическое и сопоставительное языкознание АВТОРЕФЕРАТ дисс...»

«Л. В. Ч Е Р Е П Н И Н ПСКОВСКИЕ ГРАМОТЫ КОНЦА X V в. КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК Осуществленное под редакцией С. Н. Валка издание "Г р а­ моты Великого Новгорода и Пскова" представляет собой выдаю­ щийся в области советской археографии труд. Это издание слу­ жит и...»

«Белякова Дарья Владимировна ОСОБЕННОСТИ БАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО ГОРОДА В статье рассматривается проблема провинциальной бальной культуры, под которой автором статьи понимается особое семиотическое пространство провинции, выполнявшее роль организатора ритуально-праздничной светской жизни образованной элиты и имевшее придворный...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ – НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ГУМАНИТАРНЫЙ ФАКУЛЬТЕТ Кафедра всеобщей истории И. Н. ГОМЕРОВ ПОЛИТИЧ...»

«Правительство Российской Федерации Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики Факультет филол...»

«Р. В. Псху ПРОБЛЕМА УНИКАЛЬНОСТИ ПРИРОДЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШИ В ФИЛОСОФСКОЙ СИСТЕМЕ ЯМУНАЧАРЬИ (НА МАТЕРИАЛЕ "АТМАСИДДХИ")1 Общим местом в различных историях индийской философии в целом и веданты в частно...»

«ЦИФРОВЫЕ СИГНАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССОРЫ МАИ, каф. 404, Шишков А.Н. 1 Цифровая обработка сигналов 1.1 Обобщенная схема цифровой обработки аналоговых сигналов 1.2 Способы реализации ЦОС 2 Особенности DSP 2.1 Определение 2.2.Принцип...»

«640 ИСТОРИЯ КУЛЬТУРЫ РОССИИ Методические указания Иваново Федеральное агентство по образованию Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования Ивановский государственный химико-технологический университет И...»




 
2019 www.mash.dobrota.biz - «Бесплатная электронная библиотека - онлайн публикации»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.